Читаем Берлин-Александерплац полностью

— На что оно мне нужно, — взрывается тот. — Я по уши в долгах. Знай — плати… Нет, не могу я ей это сказать. А тут еще меня совсем выперли. Я привык к порядку, а у нас черт знает что делается. Мой шеф только и думает, что о своей мебельной фабрике, и приношу ли я ему заказы для обувного отдела или нет, ему, в сущности, наплевать. В том-то и вся штука. Нужен я ему, как пятое колесо телеге. Целый день околачиваешься в конторе и пристаешь ко всем: «Посланы ли наконец предложения?» — «Предложения? Какие там еще предложения?»— «Да ведь я вам уже шесть раз говорил! На кой черт я тогда бегаю по клиентам? Люди в глаза смеются… Либо ликвидируй этот отдел, либо делай дело».

— Выпейте чаю — успокойтесь. Пока что ликвидировали вас.

От бильярда подходит какой-то господин без пиджака, кладет руку молодому человеку на плечо и спрашивает: — Сгоняем партийку? За молодого отвечает старший:

— Не до этого ему. Он в нокауте!

— Бильярд — лучшее средство от нокаутов. Игрок уходит. Человек в плаще глотает горячий чай.

Милое дело — попивать горячий чай с сахаром и ромом и слушать, как скулят другие. Здесь уютно, в этой дыре.

— Вы что — сегодня не собираетесь домой, Георг?

— Не хватает духу, честное слово, не хватает духу. Что я ей скажу? Я не могу взглянуть ей в глаза.

— Идите, идите и смело взгляните ей в глаза.

— Что вы в этом понимаете?

Старший наваливается грудью на столик и мнет в руках край плаща.

— Пейте, Георг, или съешьте чего-нибудь и не говорите лишнего. Кое-что я в этом понимаю. Да. Я всю эту музыку досконально знаю. Когда вы еще под стол пешком ходили, я все это уже испытал.

— Посудите сами. Было хорошее место, так нет же — все испоганили.

— Вот послушайте. До войны я учительствовал. Когда началась война, я был уже таким, как сейчас. И пивная эта была точно такая же. На военную службу меня не призвали. Такие, как я, им не нужны, морфинисты то есть. Точнее говоря: меня все же призвали. Я думал, конец пришел. Шприц, конечно, у меня отобрали, и морфий тоже. И — раз, два, левой! Двое суток я еще кое-как выдержал, пока у меня капли были в запасе, а там — привет, отслужил и — в психиатрическую. В конце концов отпустили меня на все четыре стороны. Да, так вот — потом и из гимназии выкинули, морфий, знаете, это такая штука, иной раз бываешь как в угаре, особенно вначале. Теперь-то это больше не случается, к сожалению. Ну, а жена? А ребенок? Прости-прощай, родная сторона. Эх, Георг, милый вы мой, я мог бы вам целую романтическую историю рассказать.

Седой пьет, греет руки о стакан, пьет медленно, с чувством, разглядывает чай на свет.

— М-да, жена, ребенок… На них свет клином не сошелся. Я не каялся и вины за собой не признаю, с фактами надо мириться, да и с собой самим тоже. Какой уж я есть — таким и останусь. Не следует кичиться своей судьбой. Я — не фаталист, о нет. Я не эллин, я берлинец. У вас чай остыл, Георг. Подлейте-ка рому.

Молодой человек прикрывает стакан ладонью, но седой отводит ее и подливает, ему изрядную порцию из небольшой фляги, которую вытащил из кармана.

— Нет, мне пора. Спасибо, спасибо… Поброжу еще по улицам, рассеюсь немного.

— Не кипятитесь, Георг, посидим здесь, выпьем малость, а потом сыграем на бильярде. Не делайте глупостей, не теряйте голову. Это — начало конца. Я в свое время не застал ни жены, ни ребенка дома, а нашел только письмо, что она возвращается к матери в Западную Пруссию и все такое — загубил я, дескать, ее жизнь, опозорил ее, и так далее. Тогда я поцарапал себя слегка вот здесь, на левой руке — видите? Покушение на самоубийство — так это называется? Век живи — век учись, так-то, Георг! Я, например, знал даже провансальский язык, но анатомию — увольте. Вот и принял сухожилие за вену. Положим, я и до сих пор мало смыслю по этой части, но теперь вроде бы и не к чему. Короче говоря: скорбь, раскаяние — все это чушь, ерунда, я остался в живых, жена тоже осталась в живых, ребенок — тоже. У жены появились новые дети, там, в Западной Пруссии, целых двое, словно я их на расстоянии сработал, так вот и живем. И все-то меня теперь радует, и Розенталерплац, и шупо на углу, и бильярд. Ну-ка пусть теперь кто-нибудь скажет, что он живет лучше и что я ничего не понимаю в женщинах!

Блондин неприязненно глядит на него.

— Ведь вы же развалина, Краузе, и сами это отлично знаете. Что же вы ставите себя в пример? Вы просто рисуетесь передо мной своим несчастьем, Краузе. Вы же сами рассказывали мне, как вам приходится голодать с вашими частными уроками. А я не хочу себя заживо хоронить!

Допив стакан, седой откидывается на спинку железного стула, с минуту глядит на молодого враждебно поблескивающими глазами, затем вдруг прыскает и долго смеется неестественным сдавленным смехом.