— Ну, а это дело с автомобилем?

— Что в нем проку? Рука у меня все равно не вырастет. Да и вообще, — Франц стукнул кулаком по столу, — и вообще это к лучшему. Так дальше дело не могло продолжаться. Что-нибудь в таком роде со мной должно было случиться! Вот, брат, как! Вот я теперь какой! Да я уж давно таким стал!

— Это ты про что? Про свою торговлю вразнос? — осторожно спросил Рейнхольд.

— И про торговлю. Заскок у меня был какой-то. А теперь прошло, как не бывало.

— И руки как не бывало!

— Одной обойдусь. К тому же есть еще голова на плечах да ноги.

— Что же ты теперь делаешь? Один промышляешь или с Гербертом?

— С одной-то рукой? Куда же я гожусь?

— Ну, знаешь, просто котом быть — скучновато!

Глядит на него Рейнхольд и думает: "Разжирел как! Ишь разъелся, боров. Ну, погоди же! Ты у меня еще попляшешь. Я тебе ребра пересчитаю. Мало тебе, видно, одной руки!"

Тут заговорили они о бабах. Франц рассказал о Мицци: это он ее так окрестил, раньше ее звали Соней. Славная девушка, хорошо зарабатывает. А Рейнхольд про себя подумал: "Вот это кстати! Отобью-ка я ее у него! Он у меня по уши в дерьме будет сидеть!"

Черви жрут землю и вновь извергают ее, и снова жрут и жрут. Эти твари несытые не знают устали. Только набьют брюхо, глядишь — проголодались и снова жрать хотят! Человек, что пламя: пока жрет — горит, без пищи — гаснет!

А Франц на себя не нарадуется, словно заново на свет родился. Еще бы, пришел он к Рейнхольду и сидит у него, спокойно, весело, и дрожь его больше не бьет. Потом вышли они вместе, спускается Франц по лестнице вслед за Рейнхольдом и весь сияет. Снова ему жизнь улыбается. Когда по улицам идут солдаты… Хорошо жить на земле. Кругом — одни друзья! И никто его, Франца Биберкопфа, с ног не свалит! Пусть только сунутся!.. Из окон вслед глядят девчата. Ах, зачем, ах, затем, чингда, чингда, чингдарада.

— Пойду потанцую, — заявляет он Рейнхольду. Тот спрашивает:

— А твоя Мицци тоже пойдет?

— Нет, она уехала на два дня со своим кавалером.

— Когда она вернется, и я пойду с вами.

— Вот и хорошо, она рада будет.

— Ой ли?

— Будь уверен! Ты не бойся, она тебя не укусит. — Совсем Франц развеселился. Как подменили его.

Протанцевал всю ночь — сначала в старом Дансингпаласе, затем в пивной у Герберта; и все радуются вместе с ним, а он сам больше всех. Танцует он с Евой, а сам думает о тех двоих — кого он сильней всех любит. Одна — это его Мицци, вот чудно было бы, если бы она тоже была здесь; а другой — Рейнхольд! Да, да, Рейнхольд! Только признаться в этом он еще не решается. И так всю ночь, танцуя, то с одной, то с другой, думал он только о тех двоих, кого любит. И счастлив был Франц в эту ночь.

КУЛАК УЖЕ ЗАНЕСЕН

Теперь всякому, кто дочитал до этого места, ясно, какой произошел перелом: Франц взялся за старое и крепко взялся! Франц Биберкопф, наш силач, удав, снова появился на сцене. Нелегко ему пришлось, но вот он снова тут как тут перед нами.

Он появился, собственно, раньше, до того, как стал Мицциным сутенером; он и тогда уже разгуливал с золотым портсигаром и в фуражке со значком гребного клуба. Но во всей своей красе он предстал перед нами только сейчас. Веселится он теперь от души и не знает больше ни страха, ни сомнений. Теперь крыши больше не скользят вниз, а рука — ну, да бог с ней, оно и к лучшему. У него словно какую-то занозу в мозгу удалили. Пока он только сутенер, а скоро снова станет бандитом, но теперь это его нисколько не волнует. Наоборот!

И все, казалось, пошло по-прежнему. Но читатель должен уяснить себе, что это уже не прежний удав. Помните, каким был Франц? Теперь это другой человек. В первый раз обманул Франца его приятель Людерс, и не устоял Франц на ногах, как говорится свалился с катушек. Во второй раз его заставили стоять на стреме, но он не захотел, и тогда Рейнхольд выбросил его из автомобиля прямо под колеса другой машины. И вот Франц решил — будет, довольно с него! Да и любой решил бы так на его месте! Но он не ушел в монастырь и с собой не покончил, — нет. Франц объявил войну всему свету. Он стал сутенером и бандитом только назло людям. Вот вам, мол! Жрите! Раньше, чтобы досадить им, он, бывало, ел, пил, танцевал свое удовольствие. А теперь он закружился в бешеном танце, словно в схватке с какой-то неведомой силой. Вызвал он ее на смертный бой. А ну, посмотрим кто кого!

Помните, когда Франц только из Тегеля вышел, только дух перевел, он сразу же поклялся всему свету, что будет порядочным человеком. Не сдержал он свою клятву — люди помешали. И теперь он решил узнать, есть ли у него вообще права на этом свете. Вот и хочет Франц дознаться, за какие грехи ему руку отрезали. В чем он виноват, да и виноват ли? А может быть, почем знать, что ему в голову взбредет, — может быть, Франц потребует у Рейнхольда новую руку?

Книга седьмая

И обрушился молот, обрушился молот на Франца Биберкопфа.

ПУССИ УЛЬ. НАПЛЫВ АМЕРИКАНЦЕВ. КАК ПИШЕТСЯ ПО-НЕМЕЦКИ "ВИЛЬМА": ЧЕРЕЗ W ИЛИ ЧЕРЕЗ V?