Читаем Берко кантонист полностью

— Ладно. А теперь мы с тобой посчитаем. Выбирай одно из двух: если я буду считать — сто, если ты — пятьдесят. Только если собьешься, то снова. Понял?

— Я понял, что мне надо в баню.

— Вот я тебе баню и хочу задать. Понимаешь?

— Я понял, только лучше считайте вы, господин фельдфебель.

— Эге! А еще рифметик! Неужто боишься не сосчитаешь?

— Так мне же лучше, если вы насчитаете мне сто. Тогда я уже не смогу пойти к генералу. Он спросит вас: «Почему не пришел Клингер? С кем я буду считать?»

— Ах ты, поганец! Ладно, считай, ходи, пока не надоест генералу, а потом мы с тобой посчитаемся. Разойдись! — приказал фельдфебель кантонистам.

— Слаба рука у Онучи стала! — как будто даже с сожалением вздохнул кто-то из кантонистов, — когда Онуча отошел.

— Всех, летом прибывших, к командиру! — прокричал в дверь вестовой. — На пробу голосов!

— Берко, ступай, у тебя голос звонкий, може он тебя в хор запишет; тогда и пороть не будут, — послал племянника Штык. — В классе спевка-то, туда и иди. Наш хор на всю губернию известен.

В классе скамейки были сдвинуты в сторону, и хор стоял кругом посредине. Новичков пропустили в круг, где на табурете сидел ротный Одинцов.

— Вот, малыши, мой хор. Послушайте, как мы поем. Может, вам не понравится; тогда насиловать не будем. А кому придется по душе, того попробуем на голос. Ребята! «Ты помнишь ли!»

— Откашляйся! Выбей нос! Смирно! Сапунов!

Из круга вышел на середину кантонист из «красавцев».

— Запевай, — приказал ему Одинцов.

Сапунов подпер щеку левой рукой, подобно бабе в горестном раздумьи, и тихо запел:

Одинцов шевельнул бровью, и хор дружно и звучно подхватил печальную песню. Пели кантонисты хорошо.

— Понравилась ли песня? — спросил ротный, когда, замирая, утихли последние созвучья.

— Очень хороша, ваше благородие! — за всех новичков ответил Берко. — От такой песни можно заплакать о нашей жизни!

— А ты какие песни знаешь?

— Я знаю только наши песни. Вы будете, ваше благородие, смеяться.

— Отчего же, спой — мне важно услыхать твой голос.

Берко подумал, осмелился и пропел конец той песни, которой научил его в этапе Мендель Музыкант:

— Ну, это песня твоя тоже не веселая. А голос у тебя хоть слабый, но поешь ты верно. Становись в круг!

Также заставил ротный петь свои песни других новичков и, отобрав в хор не всех, остальных отпустил.

После спевки перед зорей кто-то из товарищей сказал Берку:

— Попался, братец! Каши есть не хотел, а в песенники записался.

— Так что же из того?

— Чудак! Хор-то наш в церкви поет.

— О, горечко мое! Так я же не знал! Я откажусь!

— Теперь уж поздно! Раз ротный голос у тебя признал — не выпустит.

— Так я же не крещенный!

— Это безразлично. Запоешь аллилую!

— О! Я уже вспотел без бани! Что делать мне? Ты шутишь?

— Спроси кого угодно!

Кого Берко ни спрашивал, все, смеясь, уверяли его, что раз он согласился быть песенником, то уж придется и в русской церкви петь.

Берко не мог долго заснуть, ему казалось, что тело тут и там колет, словно иголками; Берко чесался, плакал впросонках, едва забылся к утру и весь следующий день проходил, как в тумане. Он ждал бани с нетерпением, решив, что в пятницу доложит генералу свою просьбу — отписать его из песенников.

В четверг с утра перед баней кантонистов выстраивают голыми в ротах: на «телесный смотр».

Штык перед смотром осмотрел племяша с ног до головы:

— От розог рубцы — это не беда. А зачем ты чесался? Болячек нет на тебе. Зачем расчесал ногу? Допреж сего ты не чесался? На левой ляжке царапину разодрал. Подойдешь к правящему, ноги сдвинь поплотней — авось не заметит.

Еще было темно, когда явился правящий унтер-офицер на телесный смотр.

— Подходи по ранжиру! — крикнул он и осматривал каждого, кто подходил по очереди, освещая свечей. — Клингер! Расчесал ляжку. Становись к чесоточным!

— Это я не чесал, господин правящий, я так оцарапал пряжкой.

— Становись! Все равно — другой раз не будешь оцарапывать.