Читаем Берко кантонист полностью

«Вот, ваше величество, — говорит граф Сперанский, — это золото мне дали за то, чтобы я сегодня молчал; сколько же дано им, — тут он на сенаторов показал, — за то, что они тут говорили!» Сенаторы переглянулись, видят, что они в дураках. И все в один голос: «Даем честное благородное слово, что не получили ни копейки! И теперь нас граф Сперанский своей короткой речью убедил: мы согласны на то, чтобы евреев брать в военную службу со всей строгостью». Поклонились сенаторы Николаю Палковичу подписались под законом и один по одному покинули присутственное зало. Остались тут только Николай Палкович и граф Сперанский; заперли дверь и давай деньги считать. Насчитали червонцев девяносто девять тысяч четыреста семядесять пять штук, без малого на миллион целковых. Граф Сперанский смекнул, куда пошло пятьсот червонцев — его камердинеру, ну, а двадцать пять червонцев — это уж у камердинера, пока он от кареты до зала блюдо нес, кто-нибудь в сенате ухитрился слимонить.

Николай Палкович, тот ничего не знает, как царю и полагается. «Вот, — говорит, — какие дураки евреи: без малого миллион целковых истратили и все зря. Куда же теперь эти деньги?» — «Куда? — говорит граф Сперанский. — По закону они как конфискованная сумма идут в распоряжение вашего величества». — «Вот спасибо тебе, граф. Ну, стало быть, мы оба с тобой не в накладе. Бери себе перстень, ты парей выиграл. Я за перстень имею золотом миллион, а вексель свой порви. До свиданья, мой друг». — «Счастливо оставаться, ваше величество!»

Идет граф Сперанский в сохранную казну. «Пожалуйте, перстень». — «Вот вам, извольте, перстень». — «Пожалуйте вексель!» — «Ах, ах, векселя нет, он на учете. Но не беспокойтесь: подпись верная поставлена, и деньги вернутся». — «Чья подпись?» — «Ротшильдова… Только что-то он векселя этого из аглицкого банка не выкупает: должно быть, в делах заминка». Граф Сперанский от злости даже затрепетал. «Да вы разве не знаете, какой аккуратный аглицкий банк: если векселю срок, то аглицкий банк сейчас же обратит взыскание на второе и третье лицо! А второе лицо на векселе кто? Николай Палкыч! Это будет на всю Европу скандал, когда откроется, что у русского царя с еврейским банкиром печки-лавочки. Уж лучше выкуплю вексель я, а то пропадет вся моя карьера. Денег у меня нет, но вот царский подарок — перстень. Цена ему ровно миллион рублей». — «Так, — говорят, — согласны, но с вас еще проценты следуют». — «Процентов я как-нибудь из жалованья уплачу».

Взяли у графа Сперанского перстень — в банк! Аглицкий вексель назад. Порвал его граф Сперанский в мелкие клочки и ногами затоптал. Тут и сказке конец.

Гляди-кось, солнышко встало. Да и паром подходит. Ну, Берко, скажи нам теперь, складка-сказка или быль, правда?

Арестанты и солдаты молча и с интересом ожидали ответа.

— Что значит «правда»? — подумав, ответил Берко. — Царь получил свой миллион обратно без мелочи. Ротшильд на эту операцию не истратил ни копейки. Слуга у графа заработал пятьсот червонцев и еще кто-то — мелочь. Ну, а кто пострадал из всей этой истории? Мы, бедные евреи…

— Верно рассудил парнишка! Ну, ребята, паром пристает — посторонись!

Паром причалил. Этап погрузился на паром, переплыл на нем реку и двинулся дорогой дальше.

Берко на ходу пересказывал Гиршу, своему товарищу по паре, солдатскую сказку с утра до обеда. Выслушав все до конца, Гирш вздохнул и молвил:

— Мы-то знаем больше, что значит бехолес[20].

— Да. Я слыхал от моего отца совсем другую сказку про указ, — ответил Берко, — но это уж не сказка, а быль.

— Расскажи мне и эту сказку.

— Слушай. Этот граф Сперанский вовсе не такой дурак и негодяй, как рассказал солдат. Он писал свой указ очень долго. Брал разные книги, ему читали и Мишну и Гемору. Он хотел нас опутать веревками кругом так, чтобы мы и не замечали, что мы в сетях. Это хуже того кафтана, который мне сшила мамеле. Я теперь уже рад, что с меня его сняли. А ты разве нет?

— Я же хожу как совсем голый. Разве можно так?

— Это ничего. Надо привыкать. Так если тебе еще нравится твой кафтан, — продолжал Берко свою быль, — то граф Сперанский хотел сделать еще хуже — сумасшедшую рубашку, чтобы рукава были еще длиннее, что уже из них не высунешь и пальца. Что ни шагнуть — надо смотреть в указ: так ли еврей шагнул, и может ли он чихнуть, если ему в ноздрю залетела мушка. Скоро все было написано и переписано и начисто и набело. Тогда граф Сперанский задумался: так ли все написано, как бы он хотел? А он хотел, чтобы евреи сидели смирно в своей сумасшедшей рубашке и думали, что так и надо по их вере и по их закону. Он думал недолго и велел позвать к себе раввина из Петербурга, так как, ты понимаешь, в столичном городе очень много наших, то есть там и раввин! Очень почтенный и уважаемый человек. Это ребе Аарон Миттельмейер. Ребе Аарон пришел, как его позвали.

«Не угодно ли вам присесть в кресло, уважаемый господин Миттельмейер?» — так сказал граф Сперанский.