Читаем Берегите солнце полностью

— Не дадут, — сказал Тропинин, записывая в блокнот.

— Необходим взвод связи… — продолжал диктовать я.

— Не дадут, — повторил Тропинин.

— Отделение санитаров вместе с фельдшером…

— Не дадут.

— Противотанковых ружей — шестьдесят…

— Не дадут.

— Станковых пулеметов — четыре…

— Не дадут.

— Ручных пулеметов — пять…

Тропинин, записывая, качал головой.

— Винтовок — сто семьдесят…

— Могут дать, — сказал Тропинин. — Танков просить не станем, как вы считаете?

— Не станем, — согласился Браслетов. — Ибо не дадут.

— А знаешь, почему их нам не дадут? — спросил я.

— Почему?

— Потому что их пока еще мало. Оформите это поскорее и покрасивее, Володя, помужественнее. И отправьте на имя командующего, а копию — члену Военного совета Дубровину.

— Слушаюсь, — сказал Тропинин. Он отступил в другой угол, пододвинул табуретку к подоконнику и стал писать, упираясь головой в раму.

Широко растворив дверь, вошел хозяин — в руках охапка березовых поленьев до самого подбородка, свалил дрова у печки. Это был невысокий, жилистый старик в полушубке и в подшитых валенках с кожаными задниками, в шапке с торчащими в стороны наушниками, похожей на раздерганное грачиное гнездо. Он стащил ее с головы и поклонился.

— Доброе утро, товарищи командиры. Приятного аппетита…

— Садись, отец, закусим, — предложил Браслетов. — Как звать-то?

— Тихон Андреевич. — Хозяин даже поперхнулся, приметив бутылку на столе, проглотил слюну. — Насчет закуски покорно благодарим, а если стаканчик поднесете — это с превеликим удовольствием. — Он поспешно разделся, подкинул дров в печку и, пригладив ладонями реденькие седые волосы над висками, присел к столу.

Браслетов наполнил стопки, одну пододвинул хозяину. Тихон Андреевич бережно, двумя пальцами взял стакан, чтобы ни капельки не уронить. Провел рукой по усам, по щетинистому седому подбородку.

— Сказали бы что-нибудь, Тихон Андреевич, со знакомством-то, — попросил Браслетов.

— Не могу, — ответил старик. — Слова в горле застревают. Они рвутся на волю, когда радость. А тут… какая уж радость. От боли хочется волком выть. Болит. Вот здесь, в груди. Ну, будьте живы и здоровы… — Он выпил одним махом — умел, видно, опрокидывать стопки, — зажмурился, затряс головой и прохрипел: — Ух, пропасть, крепка!

— Закусывай, отец, — угощал Браслетов; хмель уже кинул на его щеки румянец. — Вот консервы бери. Сазан.

— Спасибо, — ответил старик. — Я по-своему… — Он потянулся к миске с солеными огурцами, принесенными хозяйкой из погреба. Огурец вкусно захрустел на его крепких зубах.

Чертыханов, устроив для нас завтрак, скромно сидел на деревянной кровати, следил, как Тропинин оформлял документы, и изредка с завистью бросал выразительные взгляды в нашу сторону. Я мигнул Браслетову. Тот весело оживился.

— Чертыхан! Где ты? Ишь тихоня… Примолк. Иди-ка сюда.

Прокофий с готовностью сорвался с места. Браслетов протянул ему полстакана коньяка. Ефрейтор взглянул на меня, как бы спрашивая, можно ли ему выпить. Я кивнул. Но он вдруг отказался.

— Воздержусь, товарищ капитан. — Взял из чугуна горячую картофелину и снова сел на кровать.

После третьей стопки Тихон Андреевич, захмелев, помрачнел, брови нависли над глазницами, подбородок жесткой щеткой выдвинулся вперед.

— Хорошо живете, как я наблюдаю… можно сказать, роскошно, проговорил он, хрипло прокашливаясь. — Застольные пиры справляете, а немец этим часом землю нашу отхватывает!

И тут же на голос хозяина из-за ситцевой занавески вынырнула старуха. Замахнувшись на мужа рукой, строго сказала:

— Хватит ему. Не наливайте больше. Его уже и так качнуло не туда. Беды не оберешься.

— Скройся! — приказал Тихон Андреевич жене. — Что ты смыслишь в политике текущего момента? Что ты понимаешь в стратегии?..

— Ну, понесло, — с состраданием произнесла старуха.

— Ты хочешь жить под немцем? Может, тебе это любо? А мне нет. Я не хочу! — Старик ударил кулаком по столу так, что бутылка, подпрыгнув, повалилась набок. — Им где полагается быть? В сражениях!.. Их отцы-матери послали сражаться. А они — ты видишь? — как сражаются! Вино да закуски. Да горячая печка. А считаются на фронтах. Мы с тобой троих проводили… Если и они, сукины дети, так же вот в теплых избах отсиживаются да угощаются, узнаю — шкуру спущу с подлецов! Кто же остановит немца? Мы с тобой?

Старуха юркнула в чулан — от греха подальше. Тихон Андреевич расходился не на шутку. Возмущение и бессилие оттого, что враг наступал и его никак не остановить, должно быть, больно стучало в грудь.

— Уходите из избы, — сказал он нам. — Нет у меня для вас пристани. Выкатывайтесь!

Он шагнул к столу и широким взмахом руки с ожесточением смел со стола банки, тарелки, бутылки и чугун с картошкой, — все это с треском и звоном посыпалось на пол.

— Вон из моего дома!

Тропинин писал, не обращая внимания на хриплый, прерывающийся кашлем крик хозяина, Чертыханов, прикрыв рот, усмехался. Браслетов, привстав, поправил кобуру на поясе.

— Ты чего на нас орешь, эй, гражданин? Кто ты такой в конце-то концов?

Тихон Андреевич крутанулся к нему волчком.