Читаем Бердяев полностью

Вряд ли эти положения можно назвать конкретной моделью будущего общества. Бердяев и не претендовал на это, оговариваясь, что он – философ, и построение социальных схем – не его дело. Он, разумеется, был прав, говоря это, потому что при чтении книг и статей Бердяева, в которых он покидает философские высоты и пытается спуститься на землю, возникает ощущение аморфности и расплывчатости его социальной позиции. Конечно, никто не станет возражать против такого положения дел, когда и социальная справедливость достигнута, и личная инициатива с неравенством, тем не менее, сохранились, да и государство перестало подавлять личность, а все люди стали бы творцами, для которых главным является духовная, а не материальная жизнь, – в общем, чтобы все, по известной пословице, были здоровы и богаты одновременно. Но подобные декларации – не решение проблемы. Конкретика вредна Бердяеву, это не его стихия. Бердяевские мысли о «новом средневековье», о персоналистическом социализме, о смысле истории, о праве человека на неравенство при «переводе» их на язык социальной действительности многое теряют и становятся наивными. Учение о персоналистическом социализме, возможно, одно из самых слабых мест бердяевской философии.

Кроме того, нельзя забывать, что, с точки зрения Бердяева, смысл истории – в ее конце. Поэтому, будучи сторонником эсхатологического видения истории, он не мог ожидать осуществления некоего идеала в реальной, земной истории. Земная история всегда конечна, тесна для воплощения абсолюта. Поэтому Бердяев никогда не воспринимал социализм как осуществление царства Божьего, как совершенное общество. Для него социализм – не мечта, не упование, а один из возможных этапов земной истории, свидетельство приближения этой истории к своему завершению. «Весь мир идет к ликвидации старых капиталистических обществ… Движение к социализму – к социализму, понимаемому в широком, не доктринерском смысле, – есть мировое явление»,[537] – таков был подход социальной философии Бердяева.

Какой же социализм принимал Бердяев? Разумеется, христианский. Для такого социализма собственно социалистические преобразования экономики и политики, решение вопросов социальной справедливости, проблемы «хлеба» – лишь средство для достижения духовных целей. Человек должен быть выше принципа собственности, выше коллектива, – вот что должно определять мораль религиозного социализма. Кстати, Бердяев (так же, как и Георгий Федотов) был убежден, что такое слияние социализма и христианства – необходимо и для самого христианства. Он считал, что источник упадка веры, кризисных процессов в христианских церквях – в понимании христианства как религии лишь личного, а не всеобщего спасения. По его мнению, христианство должно стать религией не индивидуального только, но и социального преображения. Общество, возможное в результате соединения христианства и требований социальной справедливости, Бердяев называл персоналистическим социализмом: «Христианство представляется мне соединимым лишь с системой, которую я назвал бы системой персоналистического социализма, соединяющего принцип личности, как верховной ценности, с принципом братской общности людей»[538].

Поэтому, хотя вектор духовной эволюции Бердяева в конце его жизни, действительно, показывал его «полевение» и возврат к социалистическим идеалам молодости, по сути, эти идеалы понимались им в пожилом возрасте совсем иначе: Бердяев пытался соединить христианский персонализм и социализм. В конечном счете, объединяющей платформой для этого была либеральная установка, возобладавшая во взглядах Бердяева в этот период: речь шла о том, что ценности личной свободы не могут быть отменены ни решением парламента, ни соображениями государственной целесообразности, ни результатами голосования. В этой ситуации, разумеется, есть некоторая ирония: Бердяев, убежденный, что либералы были не характерны для русской мысли и истории, сам вполне может быть отнесен к либеральным мыслителям.