Катя. Из всех нас настоящая женщина – Маша. У нее сила, смелость, она женщина. Мы вздыхаем здесь, а она счастлива в своем политотделе… Кроме счастья – какой другой закон выдумали люди?.. Его, верно, и нет, другого закона.

Голицын. Мария Николаевна руль всегда поворачивала круто. Этим она и отличается.

Катя. Она права…

И потом, у нее роман с этим Аким Иванычем…

Голицын(перестает играть). Кто это Аким Иваныч?

Катя. Их командир дивизии, бывший кузнец… Она о нем в каждом письме упоминает.

Голицын. Почему же роман?

Катя. Там между строк есть, я знаю… Или уехать мне в Борисоглебск, к родным? Все-таки гнездо… Вот вы в лавру к монаху этому ходите… как зовут его?

Голицын. Сионий.

Катя. К Сионию. Чему он учит вас?

Голицын. Вы говорили о счастье… Он учит меня видеть его не в чувстве власти над людьми и не в этой беспрестанной жадности – жадности, которую мы утолить не можем.

Катя. Давайте, Сергей Илларионович.

Сионий – красивое имя.

<p>Картина третья</p>

Людмила и Дымшиц в его номере. На столе остатки ужина, бутылки. Видна часть соседней комнаты. Бишонков, Филипп и Евстигнеич играют там в карты. Евстигнеича с отрубленными ногами поставили на стул.

Людмила. Феликс Юсупов был бог по красоте, теннисист, чемпион России. Его красоте недоставало мужественности, в нем была кукольность… С Владимиром Баглеем мы встретились у Феликса. Император так до конца и не понял рыцарскую натуру этого человека. Его называли у нас «тевтонский рыцарь»… Фредерикс был дружен с князем Сергеем… Вы знаете князя Сергея, который играет на виолончели?.. На вечере был еще номер hors programme[3], архиепископ Амвросий. Старик ухаживал за мною, – можете себе представить! – подливал крюшону и делал такую постную, лукавую мину. Вначале я не произвела на Владимира впечатления, он признался мне в этом: «Вы были курносая, si démesurement russe[4], с пылающим румянцем…» На рассвете мы поехали в Царское, оставили машину в парке и взяли лошадь. Он сам правил. «Людмила Николаевна, нужно ли вам сказать, что я весь вечер не сводил с вас глаз?..» – «Это учтено Ниной Бутурлиной, mon prince». Я знала, что у них роман, вернее – флирт. «Бутурлина – c’est le passé, Людмила Николаевна». – «On revient toujours, ses premiers ámours, mon prince»[5], Владимир не носил великокняжеского титула, он был от морганатического брака, их семья не встречалась с императрицей… Владимир называл эту женщину гением зла. И потом – он был поэт, мальчик, ничего не понимал в политике… Мы приехали в Царское. Рассвет. Над прудом где-то, совсем понизу, запел соловей… Мой спутник повторяет: «Mademoiselle Boutourline c’est le passé»[6]. – «Mon prince, прошлое возвращается иногда, и возвращения эти ужасны…»

Дымшиц гасит свет, накидывается на Муковнину, валит ее на диван, борьба. Она вырывается, поправляет волосы, платье.

Бишонков(подкидывает карту). Подсекай…

Филипп. Подсечешь у тебя, как же!

Евстигнеич. Ну, повели к забору, руки связаны… «Ну, говорят, поворачивайся, друг». А он: «Не надо поворачиваться, я военный человек, коцайте так…» А заборы у них вроде плетня, полроста человеческого… Ночь, конец села, за селом степь, на краю степи – яр…

Бишонков(убивая карту). Вот ты и козел!

Филипп. Отвечаю на все!

Евстигнеич. …Привели, берут на изготовку. Он стоит у плетня, да как снимется от земли, с завязанными-то руками, ровно господь бог его от земли отнял. Перелетел через плетень – и наискосок… Они – стрелять… да ночь, темнота, он кружит, петляет – ушел.

Филипп(сдает карты). Это герой!

Евстигнеич. Это герой вечный. Джигит считался. Я его, как тебя, знал… Полгода гулял, потом прикрыли.

Филипп. Неужто доделали?

Евстигнеич. Доделали. Я считаю – неправильно. Человек из могилы вылез, человек тот свет видал, – значит, не судьба его убивать.

Филипп. Ноль внимания в настоящее время.

Евстигнеич. Я считаю – неправильно. Во всех странах такой закон: не добили – твое счастье, живи дальше.

Филипп. У нас давай только… Доделают.

Бишонков. У нас давай…

Людмила. Зажгите свет.

Дымшиц открывает выключатель.

Я ухожу. (Оборачивается, смотрит на Дымшица, разражается смехом.) Не надувайте губ, идите ко мне… Скажите, друг мой, как вы все это себе представляете? Должна же я привыкнуть к вам сначала.

Дымшиц. Я не штиблет, чтобы ко мне привыкать.