Читаем Бен-Гур полностью

– Я знаю, Есфирь, что ты прекрасно чувствуешь людей, и всегда полагаюсь на твое мнение в сомнительных случаях, когда надо понять, лжет или говорит правду человек, стоящий передо мной… – его голос зазвучал громче и посуровел, – но эти ноги, которые меня больше не держат; это тело, потерявшее после пыток человеческий облик, – это далеко не все мое «я», которое достанется ему. О нет, нет! Ему достанется душа, которая восторжествовала над пытками и угрозами римлян; ему достанется мой разум, способный различить золото на таком расстоянии, что даже суда Соломона не осмелились бы пройти его под парусами; и энергия, которая доставляла его сюда… – Он замолчал, горько улыбаясь, и, покачав головой, продолжал: – И все же я не достанусь ему целиком. Я останусь в других – в капитанах моих судов, которые бороздят волны морские, собирая для меня урожай и принося его мне; останусь в Маллухе, который идет сейчас по следам этого юноши, нашего хозяина, и принесет нам…

Заслышав отдаленные шаги на террасе, он встрепенулся.

– Ну, Есфирь! Разве я тебе не говорил? Скоро мы узнаем все новости. Я молю Господа, который не забыл своих овец из стада Израилева, чтобы эти новости были добрыми для нас. Сейчас мы будем знать, позволит ли он тебе уйти во всем расцвете твоей красоты, а мне – со всеми моими способностями.

Маллух с поклоном приблизился к креслу старца.

– Мир тебе, добрый хозяин, – все так же почтительно склонившись, приветствовал он старика. – Мир и тебе, Есфирь, самая чудесная из дочерей.

После приветствия он распрямился, но поза его все равно была двойственной – она одновременно выражала и рабскую почтительность, и дружеские отношения с сидевшим перед ним человеком. Симонидис сразу же перешел к сути дела:

– Что поделывает наш молодой человек, Маллух?

Эмиссар неторопливо и в немногих словах поведал о событиях дня. Слушая его, Симонидис ни разу не прервал его и позволил себе разве что едва заметные движения руки. Но по его глазам, широко раскрытым и сверкающим, по учащающемуся порой дыханию можно было судить, что рассказ этот произвел впечатление.

– Благодарю, благодарю тебя, Маллух, – произнес он, когда рассказчик умолк. – Ты все сделал как надо – никто не сделал бы этого лучше. Ну а теперь что ты скажешь о национальности этого молодого человека?

– Он еврей, хозяин, из колена Иудина.

– Ты уверен?

– Совершенно уверен.

– Похоже, что он поведал не так уж много о себе.

– Жизнь научила его быть сдержанным. Я бы назвал его недоверчивым. Он сводил на нет все мои попытки вызвать его на откровенность, пока мы не отправились от Кастальского ключа к селению Дафны.

– Вот отвратительное место! Что его туда потянуло?

– Я бы сказал, прежде всего любопытство, как и многих из тех, кто там бывает. Но странное дело, он не выказал никакого интереса к тому, что там увидел. Что до храма, то он всего лишь спросил меня, не греческий ли он. Хозяин, похоже, у молодого человека какая-то тяжесть на душе, и он отправился в рощу, я думаю, как мы ходим на кладбище – чтобы похоронить ее там.

– Если это так, то хорошо, – негромко, словно про себя произнес Симонидис и добавил уже громче: – Маллух, проклятие нашего времени есть мотовство. Бедный проматывает свое достояние, желая быть похожим на богача, и лишь истинный богач ведет себя по-княжески. Видел ли ты признаки этой слабости в молодом человеке? Бахвалился ли он деньгами – римскими или израильскими монетами?

– Нет, хозяин.

– Но, Маллух, ведь там было наверняка много соблазнов что-нибудь позволить себе – я хочу сказать, поесть или выпить – и он, наверное, щедро угощал тебя. В его возрасте это более чем естественно, не говоря уже о прочем.

– При мне он ничего не ел и не пил.

– По его словам или поступкам ты можешь определить, какой мыслью он обуреваем?

– Изволь высказаться яснее, хозяин, – попросил озадаченный Маллух.

– Ну, ты знаешь, что мы не говорим и не действуем без какого-либо мотива. Что ты можешь сказать об этом?

– Что до этого, хозяин, то я могу ответить с совершенной уверенностью. Он прежде всего озабочен мыслью о том, чтобы разыскать свою мать и сестру. Он также лелеет обиду на Рим; а так как Мессала, о котором я вам рассказывал, чем-то досадил ему, то он страстно желает унизить его. Их встреча у источника давала ему такую возможность, но он не воспользовался ею. Видимо, при этом присутствовало недостаточно много свидетелей.

– Мессала – человек влиятельный, – задумчиво протянул Симонидис.

– Да, но в следующий раз они встретятся на арене цирка.

– И что потом?

– Сын Аррия победит.

– Как ты можешь это знать?

– Сужу по тому, что он говорит.

– И это все?

– Нет, еще есть гораздо лучший знак – его дух.