Читаем Белый ворон полностью

Раздражение против аббата породило в Константине Павловиче особую придирчивость. Он фурией пронёсся мимо выстроившихся на плацу солдат. Сверлил глазами каждого офицера. Наорал на двух барабанщиков, уклонившихся в сторону последнего рядового на левом фланге на целых полкорпуса. А дальше начался общий разнос. Которого, видит Бог, сам великий князь совсем не хотел. Его не устраивало решительно всё! Особенно же тот факт, что некоторые офицеры совершенно не умеют сами исполнять тех команд, которые отдают рядовым! А это позор, господа! Да-с, полный позор!

К сказанному Константин Павлович присовокупил грубые ругательства, смысл которых был отлично понятен полякам, несмотря ни на какие языковые барьеры. А затем потребовал, чтобы двое из особенно разозливших его офицеров 3-го пехотного полка встали в строй и промаршировали подле рядовых. Что названные господа и сделали, без признаков видимого недовольства. Пока они чеканили шаг, цесаревич поутих и после второго круга по площади сделал обоим знак занять свои места.

Инцидент казался исчерпанным. Но после учений офицерское собрание 3-го полка заявило, что остальные не могут служить вместе с двумя провинившимися, потому что считают их разжалованными. Никогда ещё в польском войске не было случая, чтобы благородного шляхтича ставили в строй наравне с рядовым и командовали им, как быдлом! К этому моменту великий князь уже ушёл. А оставшиеся на месте генералы побоялись сообщить ему о происшествии. Вечером того же дня спокойное течение полкового штоса на квартире у генерала Красинского было прервано явлением гневного капитана Виличко, который обратился к собравшимся отцам-командирам с пламенной речью.

— Вольно вам думать только о себе, Панове! — сказал он. — Не заботиться ни о нашей чести, ни о своей! Вам дела нет до бед Отечества! Вы так же малодушны с русскими, как были с французами! Что ж, сидите! Я сам пойду к великому князю, передам ему решение моего полка и потребую извинений! Если бы вы были честными людьми и патриотами, то давно сделали бы это!

Генерал Красинский, повидавший на своём веку три конфедерации, Костюшку, Суворова, Наполеона и считавший, что Константин Павлович стоит их всех вместе взятых, решил арестовать Виличко подальше от греха. Капитан был посажен под домашний арест. Впрочем, не лишён обеда и возможности видеться с товарищами. Что оказалось ошибкой. Офицеры собрались у Виличко на квартире и поклялись умереть за честь родины, если с ними и впредь будут обращаться подобным образом.

В последующие три дня застрелились два брата поручики Трембинские, повесился капитан Герман и вскрыл себе вены ротмистр Бржезинский. А за ними настал час Виличко, который оставил на столе предсмертное письмо зажигательного содержания: «Ваше Высочество! Если бы я последовал первому движению моего сердца, то мы сошли бы в могилу вместе! Но так как ни один поляк не запятнал ещё себя преступлением против членов императорской семьи, то я оставил эту мысль, чтобы не сделать мою родину ещё несчастнее. Я считаю долгом предупредить Вас, чтобы вы не доводили моих соотечественников до отчаяния. Четверо моих товарищей уже лишили себя жизни. Я иду за ними. Многие ещё последуют моему примеру. Увы, лишь так мы можем протестовать».

Письмо мигом сделалось известно в столице. И к числу самоубийц присоединилось несколько студентов. В это время великий князь уезжал в Штутгарт, чтобы повидаться с императрицей-матерью, гостившей там у родных. По возвращении он нашёл, что все от него нечто скрывают, но не смог добиться толку. Вечером у графини Потоцкой был бал, куда цесаревич явился в тайной надежде увидеть мадемуазель Грудзинскую. Дело было почти в шляпе. В Штутгарте он уговорил мать уговорить брата уговорить принцессу Кобургскую на развод.

Каково же было его удивление, когда Жаннета — этот голубь кротости — воззрилась на него с гадливостью и негодованием.

— Я не стану с вами танцевать, ваше высочество! — из её глаз едва не полились слёзы. — Как вы вообще можете думать о танцах, когда люди из-за вас убивают себя?! Вы чудовище!

С последним Константин не спорил. И всё же какие люди?

— Кто убивает? Зачем? — опешил он.

— Ах, — воскликнула Жаннета, — вам ничего не сказали! Я так и знала! Вы, при вашем чувствительном сердце, не могли бы допустить подобное!

Дальше события развивались столь же стремительно, как и в день конфликта. Великий князь кинулся в полк. Чуть не с кулаками набросился на генерала Красинского. Потребовал выстроить 3-й пехотный и публично принёс извинения офицерскому собранию. Оставшиеся в живых господа командиры уже не так сильно, как в первые дни, горели желанием пустить себе пулю в лоб и с облегчением признали инцидент «небывшим».