Читаем Белый Север. 1918 полностью

Соломбала разительно отличалась от центральных улиц: неказистые бараки, покосившиеся заборы, некрашеные деревянные домики. Порт издалека казался вымершим: не рассекали реку груженные доверху лодки, не сновали во всех направлениях тележки, подъемные блоки праздно покачивались на ветру. Волны бились о доски пристани — на Двине разыгрался шторм.

Но порт был отнюдь не безлюден. Тут и там, не боясь усиливающегося дождя, стояли и переговаривались рабочие — руки в карманах, картузы низко надвинуты. Ветер гонял над пристанью низкие мокрые облака и громкий злой шепот.

Максим попросил водителя высадить его за зданием конторы — не стоило раздражать хмурую толпу иностранной машиной. Сам, опираясь на трость, по скользким доскам пошел к ближайшей группе рабочих, больше напоминавшей кордон.

— Тебя какого рожна сюда занесло, солдатик? — спросил рослый, почти с Максима, вихрастый парень. — От своих отбился? Вали, покуда цел. Гоу, значицца, хом. В Англию. Гоу, гоу!

Надо же, народ, оказывается, времени даром не терял, иностранные языки осваивал… в минимально необходимом для текущей ситуации объеме.

— Да свой я, товарищи, — Максим развел руки, демонстрируя открытые ладони. Наган удобно лежал в кармане мундира — выхватить можно за три секунды, а со стороны не различить, что он там.

— А пошто форму англицкую носишь, коли такой свой? — Вихрастый криво усмехнулся. — Запродался, значит, интервентам?

— С офицерьем заодно? — поддержали его. — Царя хотите вернуть на наши головы?

Как все запуталось, устало подумал Максим. Лихач если и здесь, то, верно, прячется. А вот Миха наверняка в гуще событий, и его тут каждая собака знает. Максим улыбнулся во все зубы:

— Да что вы, братушки, я сам от офицеров пострадал, вон, хромаю теперь! А дело у меня к товарищу Бечину, срочное. Я приятель ему.

— Михал Иваныч с англицкими шпионами дружбы не водит! — ярился вихрастый парень.

— Охолони, Степан, — осадил его рабочий постарше. — Миха наш много с кем дружбу водит. Не такое время, чтобы зазря друзьями разбрасываться. Да и не бить же калечного…

— А я его видал, — неожиданно вмешался рабочий постарше. — Выступал на Маймаксе. Комиссар это от нового правительства, ну которое офицеры перестреляли. Идем, отведу тебя до профкома. Там товарищ Бечин, он и рассудит.

Максим сдержал усмешку. После института он почти на год загремел в государственную контору — та давала бронь от армии, да и трудно попасть в серьезную компанию совсем без опыта. При оформлении документов молодой специалист неосмотрительно подмахнул какую-то бумажку и вступил таким образом в профсоюз. Отстегивать процент от и без того символической зарплаты было жаль, потому Максим ходил в профком, где сидели пыльные тетки, и умолял его исключить, уверяя, что не нужен ему ни новогодний подарок для несуществующих детей, ни путевка в санаторий «Прощай, молодость» через десять лет беспорочной службы.

Здесь профком выглядел иначе. Хмурые мужики сидели на ящиках в одном из полупустых складов и вполголоса переговаривались. Курили все непрерывно… вот почему тут так часто бывают пожары. Постоянно кто-то подбегал, и ему отдавали короткие распоряжения. В углу стояло нечто, накрытое мешковиной, по контурам весьма похожее на пулемет. Вот так выглядит профессиональный союз трудящихся, всерьез настроенных бороться за свои права. «На каждый вопрос есть четкий ответ: у нас есть „максим“, у них его нет».

— Товарищи, вот комиссар давешний к нам пожаловал! — объявил пожилой рабочий, пока Максим ковылял от входа к собравшимся. — В Маймаксе на митинге выступал, помните?

Трое мужиков оторвались от своих дел и обступили Максима. Особой радости от встречи на их лицах не просматривалось.

— Да уж помним, как тут забудешь, — процедил усатый крепыш, глядя на Максима исподлобья. — Тот самый митинг, после которого Никишу Левачёва арестовали.

Максим подавил порыв оглянуться на дверь. С калечной ногой об отступлении нечего и думать. Переложил трость в левую руку, чтобы правой, если станет горячо, быстро выхватить наган.

— А ведь и пра-авда, — протянул другой. — Объявили, значит, демократические, мать их за ногу, свободы, прям благодать. А стоит рабочему человеку голос поднять, так сразу на каторгу его!

— Следствие установило, что Лихачёв был большевиком, вступил в их партию, — Максим все еще надеялся, что до нагана не дойдет.

— Да били его смертным боем, пока себя не оговорил, вот и все ваше следствие, — усатый сплюнул себе под ноги. — Никифор и правда поначалу к большевикам приглядывался, а потом как понял суть их гнилую, первым требовал гнать эту мразь в три шеи.

— Зачем же лозунги за ними повторял?

— А затем, что какими большевики гадами ни будь, это не значит, будто все, что они говорят — неправда. Ежели рабочий люд за себя не постоит, капиталист три шкуры сдерет, в могилу сгонит… Или того тебе и надобно, комиссар?

Максим как бы случайно двинул правой рукой к левому карману.