Читаем Белый Север. 1918 полностью

Максим и Донова не отрываясь смотрели в глаза друг другу.

— Да что с тобой, Максим? — выдохнула Донова. — Господи, это же… предательство. Почему?! За что ты так со мной?

О чем она говорит? Не важно, разберемся позже. Сейчас главное — обойтись без кровопролития. Максим краем глаза отметил, что руки стоящих за его спиной людей тянутся к карманам. Что у них там — пистолеты, кастеты, ножи? Оба латыша, не меняясь в лице, держали толпу под прицелом.

— По своим, по рабочим людям стрелять прикажешь, Маруся?

Донова тяжело дышала. С ответом она не нашлась.

— Вам не удержать Архангельска, — продолжал Максим. — Нет здесь вашей власти. Никто за вами не пойдет. Вы проиграли. Забирай своих латышей и уходи.

Надо бы ее арестовать, но тогда точно начнется стрельба, латыши пощады не просят и не ждут.

— Уходи, — жестко сказал Максим. — Ты можешь еще успеть скрыться.

— Предатель! — выплюнула Донова ему в лицо, резко развернулась и вышла. Латыши синхронно шагали за ней.

Рабочие, постепенно остывая, разошлись по типографии. За станок никто больше не садился. Седой метранпаж, покряхтывая, собирал рассыпанные по грязному полу литеры.

* * *

В дельту Северной Двины вошли десятки кораблей. Многие из них были раскрашены безумным, нелогичным, вырвиглазным образом — словно бы ими дали поиграться художнику-абстракционисту. От этого их строгие мощные силуэты не воспринимались глазом. Позже Максим узнал, что в том и был смысл — это называлось «ослепляющий камуфляж», и разрабатывали его действительно художники-абстракционисты.

Стройные ряды иностранных воинов шагали от пристани по Троицкому проспекту. Возглавлял шествие шумный оркестр, одних только барабанов в нем было пять штук.

Около половины десанта составляли англичане. Над двумя отрядами поменьше реяли французский и канадский флаги. Флаг четвертого отряда был совсем странным — на четверть британский юнион джек, остальное пространство хаотично усеяно разноразмерными звездами; оказалось, сюда каким-то образом занесло австралийцев. Ждали еще американцев, но их десант задержался — теперь он должен был прибыть через месяц.

Каждый союзный отряд носил форму своего оттенка: горчичного, оливкового, хаки. Французы были одеты в серо-голубое; после Максим узнал, что этот цвет носит романтическое название «блю оризон» — «голубой горизонт». Канадцы щеголяли коричневыми кожаными жилетами. На многих были какие-то перевязи, патронные сумки, разгрузочные жилеты. На головах — фуражки, лихо заломленные набок береты или каски с широкими, как у дамских шляпок, полями. На ногах обычно не сапоги, а высокие ботинки на шнуровке. Все это выглядело стильным, удобным и эргономичным — куда более, с точки зрения Максима, современным, чем снаряжение русских солдат, которых ему доводилось видеть.

Места для публики на самом проспекте осталось мало, но люди толпились на набережной и прилегающих улицах, смотрели через решетки оград, забирались на крыши домов. Некий местный художник принёс мольберт и старательно зарисовывал прибывающих союзников. Настроение царило праздничное, все надели лучшее, что у них было. Нестройные, но искренние приветственные выкрики не смолкали.

Власть большевиков в Архангельске пала за считанные часы, почти без сопротивления. Три тысячи штыков без боя сдались пяти сотням восставших. Молва сильно преувеличила численность союзного десанта — ходили слухи, что высадится более 9000 интервентов. Максим хохотнул про себя — over 9000, и тут же пожалел, что не с кем поделиться этой шуткой. В действительности высадилось две тысячи солдат и офицеров; на параде все они имели бравый вид, однако скоро выяснилось, что в Россию направляли в основном контингент второго сорта — едва оправившийся после ранений и формально пригодный только для несения гарнизонной службы. Так что получилось, что большевики оставили город главным образом из-за слухов. Британцы взяли Мудьюг, расстреляв его артиллерию с гидропланов — защитники острова сдаваться отказались. Красные капитаны затопили в фарватере два ледокола, пытаясь перекрыть путь союзникам, но не достигли успеха. Попытка распространить призыв к борьбе с захватчиками провалилась, командующий войсками РККА Кедров случайно оказался в Москве — и далее большевики не думали о борьбе, только бежали, спасая собственные шкуры. Это им чаще всего не удавалось, настрадавшиеся от них обыватели создавали отряды преследования. Максим видел, как большевиков вели по улицам — избитых, связанных. Архангельская городская тюрьма переполнилась за один день.

Союзники вошли в уже празднующий освобождение город. Максим стоял в толпе, но ее радостным настроением заразиться не мог. Его мысли занимала Маруся Донова — вернее, то, что она успела сказать.