Читаем Белый отель полностью

Единственной тучей на горизонте молодой четы были слухи о войне. Когда начались военные действия, ее мужа призвали на службу в армейский департамент юстиции. Их прощание было грустным, но утешало то, что он оставался вне зоны боевых действий и достаточно близко, чтобы часто наезжать домой. Они каждый день писали друг другу; кроме того, в городе, изголодавшемся по последним остаткам цивилизованной культуры, пациентка имела возможность плодотворно продолжать свою музыкальную карьеру. Надо сказать, что ее исполнительское искусство совершенствовалось с опытом и успех у публики становился все больше. Она общалась со своей тетей и множеством знакомых. В общем, если не учитывать основной невзгоды – разлуки с мужем, – она была при деле и довольна жизнью.

Как раз в то время, когда ее муж впервые должен был приехать домой в отпуск, у нее случился рецидив задыхания, от которого она страдала в Одессе, а также появились боли в груди и брюшной полости, сделавшие профессиональную деятельность невозможной. Она потеряла всякое желание есть, и ей пришлось прекратить заниматься музыкой. Сообщив мужу о том, что заболела и теперь никогда не сможет сделать его счастливым, она вернулась в дом тети. Ее муж, исхлопотав отпуск по семейным обстоятельствам, явился умолять ее остаться с ним, но она была непреклонна. Сознавая, что он никогда не сумеет простить ей ту боль, которую она ему причиняла, она все же просила забыть о себе. Муж не оставлял попыток отвоевать ее обратно и лишь несколько месяцев назад согласился на официальный развод. На протяжении последних четырех лет фрау Анна жила почти в полном уединении. Тетя показывала ее многим врачам, но ни один из них не смог найти причину ее нездоровья или добиться какого-либо улучшения.

Такова была история, поведанная мне несчастной молодой женщиной. Она не проливала света на причину ее истерии. Правда, почва для развития невроза была очень богатой, особенно ранняя утрата матери и пренебрежение со стороны отца. Но если бы преждевременная смерть одного из родителей и неисполнение родительского долга другим являлись достаточным основанием для развития истерии, таких случаев были бы многие тысячи. Что же в случае Анны было скрытым фактором, определившим возникновение ее невроза?

То, что имелось в ее сознании, было лишь тайной, но не чужеродным телом. Она и знала, и не знала. В некотором смысле ее разум пытался сообщить, нам, что именно у нее не в порядке, ибо подавляемая идея создает для своего выражения собственный символ. Душа истерика подобна ребенку, обладающему тайной, которой никто не должен знать, но о которой все должны догадаться. И он облегчает это, там и сям разбрасывая ключи к разгадке. Ребенок во фрау Анне явно призывал нас обратить внимание на ее грудь и яичник, причем именно на левую грудь и левый яичник, потому что бессознательное – это очень точный, даже педантичный символист.

Несколько месяцев я не мог добиться каких-либо ощутимых успехов в своих попытках помочь ей. Частично виной тому были обстоятельства, в которых приходилось работать: стояла зима, а создать доверительную атмосферу в нетопленой комнате, когда и пациент, и врач вынуждены оставаться в пальто и перчатках, очень трудно9. Кроме того, анализ часто приходилось прерывать: ее боли порой становились настолько мучительными, что приковывали ее к постели. Удалось, однако, добиться некоторого улучшения аппетита; я сумел убедить ее питаться более основательно – в той мере, в какой высококалорийная пища была тогда доступна в городе.

Гораздо более решающим фактором, замедляющим наше продвижение к цели, было ее сильное сопротивление. Хотя и не настолько стыдливая, как большинство моих пациенток, она делалась скрытной до полного умолчания, если в ходе нашего обсуждения затрагивались ее сексуальные переживания и поведение. Самый невинный вопрос, например о детской мастурбации (феномен почти всеобщий), встречался полным отрицанием. Можно было подумать, что я обратился с этим вопросом к Святой Деве. Я обнаружил серьезные основания усомниться в некоторых неправдоподобных воспоминаниях, на которые она ссылалась и которые не предвещали успеха дальнейшему расследованию.

Она была ненадежной, уклончивой собеседницей, и я стал сердиться из-за пустой траты своего времени. Чтобы быть справедливым к ней, должен добавить, что довольно быстро научился отличать, когда она говорит правду, а когда не вполне искренна: пытаясь что-то утаить, она теребила свой крестик, как будто прося у Господа прощения. Таким образом, у нее была склонность говорить правду, пускай даже и основанная на предрассудке, и это заставляло меня упорно пытаться помочь ей10. Чтобы добиться от нее правды, приходилось расставлять ловушки, высказывая разного рода провокационные предположения. С переменным успехом мне удавалось заставить ее заглотить наживку, так что она или отказывалась от прежних своих слов, или излагала их в другой редакции.