До конца смены оставалось еще около двух часов, и Пепелков с яростью впрягся в свою телегу. Снова, в который раз за последнее время, все было в его руках. Новая жизнь маячила в отдалении во всем своем поразительном блеске. До конца рабочего дня он не только возил бумагу, но и посматривал по сторонам твердым взглядом будущего хозяина, замечая детали, которые раньше оставили бы его вполне равнодушным. Слишком быстро происходили в его душе эти перемены — от почти полного, беспробудного отчаяния к надежде. Вот сейчас, например… Пока суд да дело, решил Пепелков, пока соберутся в цехе пол металлический настилать, можно ямы некоторые листовым железом прикрыть… Вон два листа у стены все равно без дела стоят. А сколько таких листов бесхозных по всей типографии валяется?..

Или опять же — электрокар… Стоит он второй год в уголочке цеха, пылью покрыт. Стало быть, неисправен… А что с ним?.. Может, там просто аккумулятор сменить — и все… И будет работать… Тогда вообще начнется не жизнь, а малина: ручную тележку тогда можно будет хоть в переплавку… А исследование я им подготовлю и план составлю… Ну, а с питьем, и правда паузу надо сделать, довольно. Да и пить-то, откровенно говоря, уже скучно стало: все одно и то же, одно и то же…

Он пришел домой рано, закружил по комнате Анну, и они долго вместе строили планы, по которым Пепелкову в скором времени выпадала должность чуть ли не начальника отдела научной организации труда. Можно по такому случаю и в университете постепенно восстановиться, решил Пепелков. В университете — это уж обязательно, поддержала его жена. Анна по сути своей была доверчивым, добрым и очень отходчивым человеком. Да и три недели последние были «сухими». Впервые за долгое время она дурачилась, улыбалась и была с Пепелковым ласкова ночью, как когда-то в прежние, более счастливые времена…

<p><strong>10</strong></p>

Новый поворот в судьбе Пепелкова совершенно неожиданным образом отразился на его взаимоотношениях с братом Анны, Андреем Ильичом. Обычно они встречались редко, только на самых больших семейных торжествах. А тут Марья Кузьминична зачастила к дочери с приглашениями — просто на чай или в воскресенье к обеду.

— Правильно, — говорила матери Анна, — пусть посмотрит, как люди живут… Может, хоть зависть проснется. А то как в клетке сидим.

Пепелков не был в восторге от этих встреч. Дом Андрея Ильича он считал для себя слишком интеллигентным, правда, в своем понимании этого слова. Даже уют трехкомнатной кооперативной квартиры казался ему показным.

— Естественности нет, — как бы невзначай ронял Веня, — фальшивые они оба — что он, что Клавка…

— Чем же фальшивые-то? — возмущалась Анна.

— Да всем… И жестом, и разговором. Всем нутром.

— Знаешь что? — сказала как-то на это Анна, подбоченившись вдруг на итальянский манер. — Ты просто перестал понимать людей, если их уровень хоть немного выше твоих Капралов и Малышей… Андрей — кандидат наук. Клавку недавно орденом наградили. Тоже, знать, не просто учительница…

Веня обиделся, безнадежно махнул рукой, ушел на кухню курить.

Конечно, Пепелков и сам тут немного фальшивил. Слишком уж откровенные огоньки зажигались у Анны в глазах, когда они приходили к брату. В передней их переобували в мягкие тапочки, и уже одно это было первой каплей в обострившемся терпении Пепелкова. Дорогая стенка в гостиной, спальня «Веста», полы, застеленные паласами… Конечно же Анна невольно сравнивала этот современный, почти изысканный интерьер с убожеством собственной их восемнадцатиметровой комнаты. Тут даже и сравнивать нельзя было — плакать хотелось. И Пепелкову это было как острый нож. Клавдия к тому же владела огромной библиотекой, доставшейся ей от отца. Она была дочерью известного в свое время воронежского профессора Леопольда Романовича Мазо, который целью своей жизни поставил сделать из дочери исследователя-языковеда в духе старой Казанской лингвистической школы. С детских лет он знакомил ее с трудами Крушевского, Якобсона, Бодуэна де Куртенэ, объясняя различие первородной природы звуков с их значением в механическом языке. Клавдия стала обычной учительницей средней школы, но теоретический ее багаж даже коллегам-учителям казался феноменальным.

В их семье прочно утвердился культ отца Клавдии. Леопольд Романович Мазо был по линии матери внучатым племянником польского генерала Мариана Жимовского, человека замечательного в том отношении, что он одинаково хорошо владел не только шпагой, но и пером. К сорока годам он объехал полмира, изучил шесть языков, превосходно знал живопись и поэзию, переводил на польский Гейне, Бодлера, Эдгара По, был женат на француженке, посетил с нею Америку, дважды ездил в Россию. В 1880 году он погиб на дуэли.