— Не бросай, не бросай! — все же повторила напоследок, — Брошенный, он уже через год гнилушкой поганой станет. А в навозе таком нового деревца не посадишь… И еще тебе одно скажу, Аня: ежели мужик пьет — женщина виновата. Попомни мои слова…

Она вошла в комнату, взяла сумку свою хозяйственную, посмотрела на спящих внуков и распрощалась.

Заперев дверь, Анна чуть не расплакалась. «Женщина виновата»!.. Это ж надо сказать!..

Горькие слова матери долго еще продолжали висеть в воздухе, заставляя Анну вздыхать и морщиться, как от зубной боли. Долго она ворочалась в одинокой своей, ненадежной постели. Даже поздний звонок из милиции ничего не добавил к тягостному ее настроению. Она поправила на Павлике одеяло и снова легла.

Пусть там и остается навеки, черт с ним, решила она про Веню и тихонечко всхлипнула.

Ночь стояла за окном черная и чужая.

Снова нужно было спать и накапливать силы. Нужно было жить до утра.

<p><strong>7</strong></p>

Заседание комиссии было назначено на час дня.

Кроме внезапно заболевшей переплетчицы Вишняковой, все были в сборе: старший мастер цеха цветной печати Храпов, врач Ольга Васильевна Верасова, рабочий крышечного цеха Стекольников и юрист Конаныхина, совсем еще девчушка с университетским значком. Пришла и Роза Петровна Беликова, хотя бумажный цех опять лихорадило. За себя она оставила Шурочку. Пусть привыкает, решила Роза Петровна.

— Степан Николаевич задержится немного, — сказал Храпов. — У нас в цехе новую машину испытывают. Просил без него начинать. Да хотя вот и он…

Дверь открылась, и вошел Коркин, секретарь партийной организации объединения.

— Приветствую всех, — сказал он, расстегивая халат, надетый поверх коричневого костюма. Потом, пристроив халат на вешалку рядом с пальто, сел за свой стол.

— Извините, что задержал…

— Да нет, мы только рассаживаемся, — сказала Ольга Васильевна, изо всех сил стараясь придать серьезное выражение своему лицу. В тридцать лет у нее была внешность капризного избалованного ребенка.

— Хорошо, — сказал Коркин. — Слово председателю. Начинай, Валентин Захарыч.

Храпов раскрыл красную папку, лежавшую перед ним, и достал из нее несколько мелко исписанных листов.

— Разрешите доложить о мерах, принятых по решению предыдущего заседания к злостным прогульщикам и другим нарушителям дисциплины и общественного порядка, — начал он на официальной ноте. — Протокол, я думаю, как всегда, будет вести Вера Ивановна.

Конаныхина согласно кивнула.

Из короткого доклада Храпова вырисовывалась нерадостная картина. В двух цехах — бумажном и транспортном — положение было особенно напряженным: в каждом, как сказал Храпов, потери рабочего времени составили почти двести человеко-часов.

— Фактически, значит, каждый день кто-то один прогуливает? — спросил Стекольников.

— Один и две десятых, — уточнил Храпов. — И это, учтите, помимо больничных и отпусков… Кроме того, товарищи, есть сигналы народных контролеров, что не все случаи прогулов становятся достоянием гласности.

Роза Петровна поджала губы. Она действительно несколько раз покрывала прогулы Пепелкова, Капралова, и они потом отрабатывали в вечернюю смену.

— Есть, товарищи, в нашей работе и положительные моменты, о которых хочется сегодня сказать…

«Надо же, — подумал Коркин, — «достоянием гласности», «положительные моменты»… Косноязычие наше — А ведь с книгой работаем…»

— Жалко, что Вишнякова заболела, — продолжал Храпов. — Она занималась заявлением Федоровой из наборного цеха. Но я ей сегодня звонил, кое-что выяснил… Здесь все в порядке: сын Федоровой трудоустроен. Мы взяли его учеником линотиписта, месяц уже работает, и наставником у него — Черненко. Ну, тут уж слов никаких не надо, Черненко все знаете…

Все закивали согласно. Черненко был Героем Социалистического Труда, гордостью типографии.

Дальше слово взяла Верасова. Она говорила в основном о производственном травматизме.

— С этим у нас не так уж и плохо, — сказала она, — всего два случая за год: Матюшкина, наладчика, ударило током, и подсобник Савельев руку защемил при погрузке контейнера… Но, товарищи, что настораживает. — Ольга Васильевна сделала паузу. — Оба случая — в состоянии алкогольного опьянения средней степени. Вот вам и рабочее время…

Тут заговорили уже все разом, все захотели взять слово. Конаныхина растерялась и перестала записывать.

— Шире надо смотреть, шире! — резко выделился из общего шума голос Стекольникова. — Почему люди пьют?.. Вот о чем думать надо!..

Стекольников был крепкий, белозубый, уверенный в себе парень, один из лучших спортсменов объединения. Он был красив, задирист, и обычно на собраниях слушать его любили. Вот и сейчас Стекольников сказал: «Почему?» — и все невольно задумались…

— Лично я вижу причину пьянства в низком культурном уровне, — говорил он, — в бытовом неустройстве людей, в нашем неумении организовать досуг, наконец… Посмотрите хотя бы, что делается у нас в общежитии.

— Что же, мы пьяниц еще развлекать должны? — спросила Верасова.