Читаем Белый омут полностью

Затем произошли другие события и происшествия, заслонившие на время недавнюю драку и смерть Ивана, потому что на этот раз смерть коснулась своего, сельского человека, а потому и вызвала немало разных толков. Внезапно умер муж буфетчицы Зинки — дородной, рыхлой и как бы лоснящейся от жира женщины, по-своему доброй и приветливой, прошедшей через несколько несчастных замужеств. В мужья ей все время набивались прощелыги и пьяницы, ни с одним из них она не расписывалась, а жила налегке, не надеясь, что кто-нибудь надолго задержится в ее доме. Один скрывал, что у него в соседней области есть жена и дети, другой проматывал Зинкины вещи, тайно таская их на барахолку и пропивая. Последний, напившись, бросался на нее с кулаками, а протрезвев, слезно молил прощения. Зинка чуть не каждый день грозила, что подаст на него в суд и прогонит из дома, но все кончалось тем, что утром муж являлся к ней в буфет, часами простаивая около стойки, по-собачьи преданно глядя на Зинку, и она не выдерживала — наливала полстакана водки и протягивала ему. Он хватал стакан трясущимися руками, тут же жадно, точно воду, выпивал и молча уходил из буфета.

Дашка Свистунова рассказывала всему Белому Омуту подробно об этой смерти, даже Тосе, хотя все еще дулась на нее за то, что та увела у нее курсанта.

— Заходим мы вечером в буфет — хлеба купить, а он у порога валяется, и лужа из-под него текет… Зинка говорит: «Бабы, заберите моего дьявола, довезите до дома, сбросьте на крыльце, а то он мне тут вид портит!» А мы как раз на лошади ехали, она во дворе стояла… Взяли мы сердешного за ноги и за руки и вниз по лестнице… Тяжелый, боров, был, вспотели, пока на телегу взвалили, пудов в ем, поди, без малого семь али восемь, ей-бо! Зинка нам на прощание кричит: «Глядите, бабы, чтоб калоши не потерял, они на ем новые!» И правда, на старых сапогах новые калоши блестят… Проехали половину, и тут — стой, тпру-у! Это Манька красносельская нам встречь попалась. Куда, мол, бабы, едете и чего везете? Глянула она на Зинкиного хахаля и тоже антересуется — а не умер у вас мужик-то? Чегой-то он вроде как неживой обличьем!.. Стали мы тут его вертеть, к груди прикладываться, а там уж и слушать нечего!.. Преставился!.. И калоши на ем новые, а они уж ему ни к чему… Вот она, жисть-жестянка!

«Какой ужас!» Тосю била нервная дрожь, и она не могла справиться с нею.

Вскоре несчастные события, повергнувшие деревню в печаль и тревогу, немного скрасила и вроде бы заслонила крестинами своего первенца Дуська Митрохина. На радостях Митрохин-отец не знал, как ублажить Дуську. По требованию жены он оседлал мотоцикл и вихрем помчался в далекое село, где была церковь, и привез попа — бледного и еле живого от дорожной трясучки. Батюшка даже заикался поначалу, потом отошел, справил честь по чести крестины, окунул младенца и кадку с теплой водой, осенил крестом. Однако, выпив рюмашку и повеселев, батюшка наотрез отказался ехать на дьявольском транспорте обратно, и Митрохин избегался по Белому Омуту, пока не перехватил попутный грузовик, сунул водителю пол-литра, чтобы тот посадил батюшку в кабину и доставил до дому. Отметить рождение первенца собралась вся многолюдная митрохинская родня, понаехали из других сел и деревень, гуляли напролет целую ночь, и следующий день, и вторую ночь, и изба тряслась от пьяных голосов, сипа гармошки и перестука каблуков. Митрохин то и дело выхватывал из люльки первенца, носил по избе, зачем-то разворачивал пеленки, чтобы лишний раз убедиться, что жена родила ему сына, а не дочь, плакал пьяными слезами от счастья и чуть не уронил младенца. Дуська прикрикнула на него, отняла дитя и, порывшись в объемистом лифе, достала полную белую грудь и дала ее ребенку. Митрохин, однако, и тут не унялся, умильно смотрел на грудь жены и, показывая на нее прокуренным пальцем, говорил: «Во, глядите, чего у нас имеется! Не грудь, а цистерна!» И кричал сыну: «Пей, Митрохин, не стесняйся! Этим продуктом мы тебя полностью обеспечим! Пей!» Он ошалел от радости и запамятовал, что ему, коммунисту, крестить детей не положено, о чем ему и напомнил через два дня парторг, вызвавший Митрохина для беседы. Созвали срочное бюро и решили было исключить Митрохина из партии, но спасла его находчивая Дуська. Она ворвалась на заседание и, обливаясь слезами, всенародно клялась, что сам Митрохин тут ни при чем, что она втайне от него справила крестины, а он «сном и духом ничего не ведал». И мотоцикл за батюшкой гонял тоже не он, а его брательник, как две капли воды похожий на него. Митрохин яростно осуждал свой поступок, признавал критику и поносил себя больше, чем другие, жаловался, что когда он выпьет, то на него «находит затмение», и он, «по совести, даже не соображал, по какому случаю идет гулянка в его доме». И хотя многие видели, как Митрохин и привозил батюшку, и как мотался по селу в поисках попутки, его признание сочли за раскаяние и ограничились выговором «за участие в религиозном обряде в нетрезвом состоянии».