Читаем Белый огонь полностью

Просматривая заголовки, Кори поняла, что Тед был прав: в Роринг-Форке, по крайней мере летом 1876 года, кровь лилась рекой. Редкая неделя проходила без убийства, а уж стрельба и поножовщина случались каждый день. На перевале Индепенденс грабили почтовые кареты, добытчики выясняли между собой отношения, часто убивали проституток, крали лошадей, воровали, а отряды самозащиты вешали нарушителей спокойствия. Город был наполнен картежными шулерами, мошенниками, ворами и убийцами. И конечно, имело место громадное имущественное разделение. Некоторые, напав на богатую жилу, становились нуворишами и строили себе особняки почище дворцов на Мейн-стрит, а большинство жили в переполненных бараках, по четыре-пять человек в комнате, или в палатках, все кишело крысами, повсюду была грязь и комары. Бытовой расизм внедрялся во все поры жизни. Один из районов города назывался «Китайский лагерь», и там обитали так называемые кули – чернорабочие, подвергавшиеся страшной дискриминации. Был и «Негритянский город». А еще газеты писали о грязном городе в каньоне неподалеку, где поселились «запойные пьяницы и самые жалкие образцы красной расы, печальные остатки прежнего народа юта».

В 1876 году закон и не ночевал в Роринг-Форке. «Правосудие» по большей части отправлялось сомнительными отрядами самозащиты. Если в салоне ночью случалась стрельба или поножовщина, то на следующее утро преступника можно было увидеть висящим на большом тополе в конце городка. Тела оставались там несколько дней, встречая новоприбывших. В горячие недели на дереве могло висеть по два, три или даже четыре тела, с которых «падали черви», как не без удовольствия написал об этом один репортер. Газеты были полны красочными и дикими историями: о вражде между двумя семьями, которая закончилась уничтожением всех, кроме одного выжившего; о толстом конокраде, весившем столько, что при повешении голова у него оторвалась; о человеке, который свихнулся, потому что у него «случилось прозрение»: он решил, что он Иисус Христос, забаррикадировался в борделе и принялся убивать дамочек одну за другой, чтобы очистить город от греха.

Работа в шахтах была невероятно тяжелой, добытчики спускались вниз еще до рассвета, а выходили на поверхность, когда уже было темно, и свет божий им удавалось увидеть только по воскресеньям. Несчастные случаи, обрушения, взрывы – все это случалось почти каждый день. Но еще хуже обстояли дела на толчейных фабриках и плавильнях. Там в промышленных масштабах гигантские металлические пестики весом в несколько тонн толкли серебряную руду. Они буквально мозжили руду, работая день и ночь, производя непрерывный шум, не дававший покоя городу. Дробленую руду загружали в громадные металлические емкости с механическими мешалками и жерновами для дальнейшего измельчения до порошкообразного состояния. Потом туда добавлялись ртуть, соль и сульфат меди. Полученное в результате ведьмино варево готовилось и размешивалось в течение нескольких дней и разогревалось с помощью громадных угольных котлов, извергавших клубы дыма. Поскольку город находился в долине, окруженной горами, угольный дым порождал удушающий смог наподобие лондонского, который дни напролет висел над городом. Тем, кто работал на толчейных фабриках и плавильнях, доставалось больше, чем добытчикам в шахтах. Их часто обваривало до смерти при разрыве паровых трубок и бойлеров, удушали вонючие пары или калечило тяжелое оборудование. Никаких законов по технике безопасности не существовало, продолжительность рабочего дня или жалованье не регулировались, профсоюзов не существовало. Если человек получал травму, то его немедленно увольняли, не заплатив даже на день вперед, просто вышвыривали на улицу, а там выкручивайся, как хочешь. Худшую и самую опасную работу давали китайским кули, о частой гибели которых сообщалось на последней странице таким же обыденным тоном, каким пишут о смерти собаки.

Возмущение Кори росло по мере того, как она читала о несправедливостях, эксплуатации, повседневной жестокости, которую проявляли добывающие компании в погоне за прибылью. Но больше всего ее удивило, что на серебряной лихорадке в Колорадо сделали свое первоначальное состояние Стаффорды (одна из самых уважаемых семей филантропов в Нью-Йорке, основавшая Стаффордский музей изящных искусств и богатый Стаффордский фонд), именно им принадлежали толчейные фабрики и плавильни в Роринг-Форке. Она знала, что Стаффорды за прошедшие годы потратили немало денег на добрые дела, а потому Кори с удивлением читала о нечестивом происхождении их богатства.

– Ну и местечко, – сказала Стейси, прерывая ход мысли Кори. – Я и понятия не имела, что Роринг-Форк был таким гадюшником. А теперь посмотри – самый богатый город в Америке!

Кори покачала головой:

– Какая ирония судьбы, правда?

– Столько насилия и горя.

– Да, – сказала Кори и добавила, понизив голос: – Но я ничего не нахожу о банде серийных людоедов.

– И я тоже.

– Однако разгадка где-то здесь. Иначе и быть не может. Просто ее нужно найти.

Стейси пожала плечами: