– Побив их, взяв Иновроцлав, Шарлей – нечего отдыхать – мы должны идти на Брест. По крайней мере, на целую Куявию… Только тогда великополяне укрепятся; потому что они только ждут… и смотрят на меня. Я это знаю…

Бусько махнул рукой.

– Они ждут! – сказал он кисло. – А мы их разве нет? если бы они двинулись.

– Они двинутся, – сказал князь, – когда мы им покажем, что умеем воевать.

Князь встал, не заметив, что балагур пожал плечами, и пошёл в комнату Фриды.

Бусько сел на лавку возле печки и, опустив полысевшую голову, которую покрыл чёрной шапочкой, по-видимому, ещё из Дижона привезённою, начал очень тихо петь:

Белый стоял на пороге, долго смотря на сидевшую у окна Фриду, которая, нахмурив брови, грустная, мыслями улетела куда-то, была где-то далеко за стенами замка.

Она чувствовала, что князь приближался, и, казалось, не хочет смотреть на него.

– Знаете что, – воскликнула она вдруг, – если бы не стыд и то, что в Золоторыи тоже кто-то нужен, чтобы быть начеку, когда вы все уйдёте, я села бы с вами на коня…

Белый покачал головой.

– Я бы это не позволил, – проговорил он.

– Я боюсь, – сказала Бодчанка, – боюсь.

Князь не дал ей говорить.

– Что ты не веришь в моё мужество?

– Напротив, когда дойдёт до битвы, я в нём не сомневаюсь, но быть паном себе, знать, когда принять бой и воздержаться от него, когда может выпасть неудача…

– Да, горячка боя меня легко охватит, – прервал князь, – буду стараться сдержать себя…

– И она нужна, – ответила Фрида, – но прежде всего вам нужно то убеждение, что, даже если будет неудача, вы будете сохранять дух и стойкость.

Князь никогда не мог вынести, когда ему говорили о поражении; сразу заволновался.

– У меня не может быть поражения, – отрезал он резко, – к чему делать такие предположения? У них нет больших сил, а мои уже им дали знать о себе! Былицу они знают! Кмита его помнит.

Он громко рассмеялся. Это самомнение тревожило Фриду.

– Да, мой князь, – сказала она, – Былица – ловкий противник, твои люди – смелые негодяи, но не настоящие солдаты. Я предпочла бы двадцать саксонцев моего брата Ульриха, чем целую сотню их.

Задетый этим пренебрежением к своим людям, Белый отпрянул, беспокойный и почти гневный.

– Обойдусь без ваших саксонцев, – крикнул он, – в бою они стоят крепко, это правда, но они тяжёлые и не могут повернуться.

– А как раз такие были бы тебе нужны, чтобы встали там, где стеной стать должны. Твои этого не умеют.

Белый всё больше терял терпение.

– Да! – воскликнул он. – Убегут, может, чтобы вернуться и напасть на врага, но это выносливые и безумные слуги.

Фрида слегка передёрнула плечами. По её насупленному лицу видно было, что за будущее наречённого она была не совсем спокойна. Князь, напротив, смеялся, говорил, мечтал и пытался удержать в себе веру, искусственно побуждённую. Малейшее противоречие могло её поколебать и повергнуть; поэтому он не позволял ничего, даже Фриде.

Поход за Вислу был уже приготовлен. Он должен был забрать с собой почти всех людей, потому что ему казалось, что их слишком мало, хотя очень верил в их мужество. Фрида оставалась в Золоторыи, под охраной Буськи, который глядел на своего отъезжающего пана так же грустно, как и она. Маленькая горстка гарнизона и рабочие мельника Ханки, которые строили на берегу огромные лодки, старый столяр и его зять также должны были остаться в замке, командиром которого Белый назначил Дразгу, забрав с собой Ласоту и Былицу.

Наленч, который был поначалу удивлён большой предприимчивостью и хладнокровием князя, ежедневно с ним общаясь, в разных ситуациях смотря на него вблизи, значительно ослабел в своей вере и сменил убеждение о его характере.

Он служил ему с прежним рвением, делал, что мог, – но не видел в нём человека, который мог бы стать завоевателем и героем. Не сопротивляясь настоящей экспедиции, Ласота почти от неё отговаривал, или по крайней мере хотел сделать осторожной, не советуя ставить всё на один кон. Зато Былица, льстя пану, ободрял, провоцировал и обещал великие завоевания. Князь более склонен был послушать его, чем подставить ухо советам Ласоты.

И экспедиция отправилась на Вроцлав.

VI

Оставшись одна в замке, Фрида не могла ни присесть, ни отдохнуть – такие зловещие предчувствия её терзали. Она выглядывала в окно на речку, где Ханко с плотниками трудился над кораблями и машинами, – и одно это зрелище как-то её развлекало.

Не в состоянии услышать разговоры этих людей, она только видела, что они боязливыми и враждебными взглядами одновременно смотрят на замок, что-то шепчут друг другу; Ханко тайно беседовал с зятем и беспокойно ходил.

Предчувствием женского сердца она начала опасаться этих людей, почувствовав в них врагов. Однако она приписывала это своей грусти и беспокойству, которые её переполняли, – и своим цветом всё притягивали.