– Даже достойно погибнуть не могу! – докончил он.

Он снова упал на кровать, закрыл глаза и Фрида больше не могла добиться от него ни слова.

IX

Прошла неделя; армия, стоявшая вокруг лагерем, правда, приближалась к рвам сражаться с гарнизоном словами… но ни штурма, ни нападения не предпринимала.

Белый совсем потерял отвагу, надежду и терпение. С каждым днём слабел больше. Фрида хлестала его насмешками, он переносил их с равнодушием, молча.

Он хотел спастись побегом из замка по реке; оказалось, что везде охраняли и стражники на барках крутились день и ночь.

Не только они, но гарнизон также в этом вынужденном, зловещем отдыхе потерял свою силу и утомился им. Дразга из-за страха голода кормил его всё хуже. Слышались жалобы и нарекания.

Самый заядлый защитник, Былица, в течение нескольких дней ходил грустный, и одной ночью исчез, как в воду канул. Догадались, что он, должно быть, спустился со стены, а так как от него всего можно было ожидать, князь испугался предательства. Удвоили бдительность.

Следующей ночью, очень тихо, Белый разбудил Буська, который спал рядом. Разоспавшийся шут после крепкого сна долго не мог прийти в себя.

– Трутень, – воскликнул князь, наклоняясь к его уху, – слушай! На тебя никто не обращает внимания, потому что ты не солдат, не вождь… тебе везде пускают. Прикажи отворить себе калитку, иди к воеводе.

– Ага! – прервал Бусько. – Я знал, что так закончится.

Белый притворился, что не слышит.

– Нас возьмут голодом, – добавил он. – Ты не от меня, а от себя к нему рекомендуешься. Поглядим, что он скажет…

Не очень довольный навязанным посредничеством, Бусько нахмурился, почесался, но должен был исполнить приказ. Голод и для него был весьма страшен.

Князь, отправив посла, лёг в кровать, скрывая от Фриды то, что сделал. Он так удачно продвинулся в этом шаге, что, встав, он очень старательно и громко начал звать старого слугу и гневаться, что он где-то без ответа затерялся…

Это всё не обмануло Бодчанку, которая всё время ходила молчаливая, гордая, не показывая, как раньше, никакой нежности к князю, не излишней заботы о его судьбе. Князь также был к ней остывшим, точно она была ему втягость, но его связывали обещания, данное слово и немного потребность сердца, которое ни к кому не привязывалось, а к ней – привыкло.

С Буськом он говорил открыто, не нужно было играть никакой героической роли, ибо тот знал его слишком хорошо, с Фридой играл в трагического героя, полагая, что она поверит этой маске.

Все в крепости знали, что старый клубок (так называли княжеского шута) был верным слугой, а то, что он делал, было по поручению князя; с утра, когда потребовал, чтобы его выпустили, хоть это казалось подозрительным, открыли ему дверку… Дразга сквозь окно в стене подсмотрел, куда он направляется, и видел, что, покрутившись немного, он стороной пошёл к лагерю. Это натолкнуло его на раздумье.

Бусько должен был хорошенько подумать, какую принять на себя роль, входя в лагерь, что говорить и каким образом. Певец, немного шут, краснобай мог легче, чем кто-нибудь другой, полушуткой броситься на испытания, что не удалось бы обычному человеку. К несчастью, он пришёл в плохое время, когда в лагере царило раздражение и уныние, траур по убитому Фридрушу и по умершему от раны Казке Шецинскому.

Когда он входил в лагерь, его никто не спросил ни кем был, ни откуда и с чем шёл. Палатки по причине жары были открыты, люди вповалку отдыхали – видно, особо дел не было, только часовые под замком ходила.

С шатра князя Шецинского сняли его хоругвь и повесили чёрную; в нём виден был уже забитый и просмоленный гроб, возле которого горели свечи и пели ксендзы.

Большой шатёр Судзивоя с гетманской хоругвью ему легко было узнать. Сам он в лосином кафтане, без доспехов, сидел на пне у входа и разговаривал с Бартком из Вицбурга.

Увидев Буська, у которого была всей жизнью выработанная физиономия и фигура своего сословия, Судзивой нахмурился. Он никогда в жизни его не видел, но догадался, что это посол от князя и его придворный.

Бусько, сделав раз и другой круг, наконец подошёл и, сняв колпачок, поклонился.

– Откуда? – спросил воевода.

Бусько указал на замок.

– От князя?

– Какую обязанность вы выполняете при нём?

Бусько сделал скромную физиономию.

– Когда как, – ответил он, – когда нам весело, тогда я пою ему, когда грустно, тогда я с ним плачу, а если голодно, умираю, как и он.

– Тебя послали или ты сам из замка ушёл? – спросил воевода.

– Сам, сам, – нанося себе удары в грудь, начал шут, – мне стало скучно сидеть там взаперти.

Воевода и Бартек начали с любопытством его разглядывать, а их испытующие взгляды отчасти смешали Буську, хотя он старался держаться гордо.

– С чем пришёл, мой человече? – спросил Судзивой.

Чуть подумав, Бусько сказал:

– С просьбой, с просьбой, только не от пана, потому что он слишком гордый, чтобы о чём-нибудь просить… но от себя, от себя, король мой…

Воевода молчал, внимательно глядя на него. Бусько цедил слова, тоже изучая, какое они произведут впечатление.