Кто-то вспомнил Владислава Опольского, но против этого сразу поднялись голоса, называя его немцем; у Кажки Шецинского, хоть много было друзей, также не казался созданным для государя, потому что имел то, что и Белый, – великую резкость, и ещё больше непостоянства.

Однако людям он казался лучше, чем тот, однако конкурировать с мазурами не мог. Единогласно остановились на них.

Только сейчас они разделились на разные кучки и группы, спрашивая о Кошице, о той славной привилегии, недоверяя ему, и ища в нём плохое. Уже одно то, что он происходил из краковян, что его вытесали Топоры, а Лелива им светила, делало его подозрительным великопольской шляхте. Кошицкий съезд не только не сягчил неприязнь между двумя половинами Польши, но поднял её до наивысшей силы.

В целом не только Малопольша готовилась к борьбе с Великопольшей, но в той помещики даже на два лагеря распались; потому что от того, кто был на стороне короля, ездил в Краков, гордился какой-нибудь милостью, отступали и считали врагом.

Из тех, кто не были ни чёрными, ни белыми, а стояли в стороне, немного приехало на съезд; некоторые перешли к Наленчам, те, кого больше тянуло к Судзивою, к Грималам, вскоре покинули сарай.

Чем меньше становилось число людей, тем совещание становилось более конфеденциальным, более открытым враждебностью ко двору и его сторонникам. Считали силы, перечисляли тех, кто мог быть на стороне короля и королевы, и Дерслав Наленч доказывал, что в приоретете будут те, кто требовал Пяста.

Среди тех находились Бартош из Одоланова, много одинаково могучих, доблестных и сильных. Также за ними была значительнейшая часть духовенства, которое, хоть громко не отзывалось и деятельно не выступало, благоприятствовало Наленчам… потому что их оттолкнул налог с лана, а подчинение общему праву поколебало его положение.

Так это собрание ещё долго ночью совещалось в сарае; на следующий день, связанное крепким словом, оно неспешно разбрелось в разные стороны.

VIII

Замок в Золоторые, который защищали крепкие стены и две реки, несмотря на усилия Судзивоя из Шубина, Яська Кмиты и других, собранных вокруг, чтобы не дать Белому князю распространиться, защищался в течение всей зимы, ещё защищался весной…

Князь, хотя меньше других, может, приложил усилий к такому стойкому сопротивлению, был им горд и только себе его приписывал.

Даже перед Фридой, которая уже хорошо его знала, он хотел разыгрывать роль героя, а так как ему было стыдно за поражение под Гневковом, которого не мог забыть, приписывал его как раз в то время произошедшей перемене в вооружении польских рыцарей.

Правда, Раковы, которые с Людвиком Венгерским прибыли на службу в Польшу, вооружены были копьями и щитами.

Более старое польское рыцарство ездило с арбалетом; у пояса был крючок; пригнувшись к коню, оперев арбалет о ногу, натягивали его. Также они вооружены были рогатиной, которая была привязана на коне за луку и волочилась за ними, с тех пор называемая влочной; а с бока носили мечи. Эти рогатины и даже арбалеты бросили ради копий; князь приписывал поражение под Гневковом тому, что у его солдат их не было, а у тех были. Князь каждый день повторял: «Если бы не копья! Если бы не эти проклятые их копья!»

Но для защиты замка ни влочны, ни копья нельзя было использовать. Поставили под стенами, сделанные мельником Ханком, тараны и разные машины для метания тяжёлых снарядов, собирали камень, готовили смолу, были в состоянии повышенной готовности. Тем временем, когда Былица, который позорно сбежал из-под Гневкова, вернулся, объясняясь и оправдываясь, принял его князь и вернул былое расположение, и даже превозносил его над Дразгой и другими.

Былица умел снискать милость, очень превозносил ум и отличное мастерство князя.

Белый тоже говорил о нём, что человек был распущенный, заносчивый, но для неожиданных экспедиций, для смелых нападений не было ему равного.

Действительно, Былица имел нюх дикого зверя, имел ловкость рыси или лесной кошки, которая притаится в дебрях и нападает на свою жертву сверху, как молния.

В течение этих нескольких месяцев с кучками людей, проворных, как он, он много раз вырывался из замка, и хотя на него устраивали засады, не попадаясь в них, он нападал на сёла, на усадьбы, на маленькие отряды войск, не давая им отдыха. Эти грабежи хорошо ему удавались, и большой ущерб был нанесён Судзивою из Шубина.

Дошло до того, что отряды, приведённые им из Куявии, устремились в глубь Великопольши, похитили, что могли, а, изгнанные, спрятались в замковые стены. Князь воспользовался ими равно как командир, который всегда умел себе присвоить львиную долю добычи. Самым большим приобретением было то, что Золоторыя оборонялась и отбивалась.

Сам князь в этих грабежах и походах активного участия не принимал, но ему казалось, что ими распоряжался. А когда ему сопутствовала удача, его дух рос. Фрида была очень довольна, что почти постоянно видела его занятым своим делом, вовсе не думающем о том, чтобы подчинился преимуществу Судзивоя и испугался его сил.