Читаем Белый ферзь полностью

– Да, подруга! А дальше?!

– Я тебя спрашиваю: а дальше?

– Ой, отстань! Откуда мне помнить! Да ничего с ней не могло случиться!

– Тебе напомнить, что может случиться с одинокой женщиной в Питере поздним вечером?

– Вот эту тему, пожалуйста, оставь! Я тебя ни о чем не просила, если хочешь знать! Я тебя только об одном просила: никогда мне не напоминать! – тик у Мыльниковой еще участился, она привычно держала щеку ладонью. Жест получился не профилактическим- бесстрастным, а наоборот, «мамочки-мамочки-мамочки! страсти какие!».

– Ночевала она у тебя?

– А где же еще?

– Это не ответ.

– Допрос? У меня!

– А какого числа уезжала?

– А я помню?

– Предположительно – двадцатого. Девятнадцатого… – вставил реплику Колчин. Он вернулся из Токио двадцать первого? Инна должна была где-то тогда же поспеть.

Колчин как бы самоустранился от участия в семейном диалоге, безучастно разглядывая образчики «дурилок» на стеллаже, но пристально следил за развитием разговора.

Самой замысловатой «дурилкой» из всех находящихся в комнате была Лешакова-Красилина-Мыльникова. Ее, так сказать, фальшивинка была чуть ли не осязаемой! То ли она действительно знает больше, чем говорит, то ли говорит меньше, чем знает. Не одно и то же. Почувствуйте разницу. Отчитываться перед мужем Викой она не намерена, поделиться соображениями с гостем Колчиным – да, но не в присутствии третьего лишнего.

А третий лишний напирал, тем самым демонстрируя сэнсею, кто в доме хозяин (это – раз!), кто готов приложить максимум усилий, дабы чем-то быть полезным сэнсею (это – два!), кто имеет реальную возможность прояснить туманность, использовав свое влияние в известных кругах (это – три!).

Тут-то бывший мент Мыльников, ныне глава охранной структуры, и совершил краткий обзор состояния дел в известных кругах: кто бы мог из ныне действующих «авторитетов» обеспечить нужной информацией? Кто-кто! Только пальцем в грудь себя не ткнул. Теперь сие дело ЕГО чести – найти концы даже в воде! И блеф исключается. А то вот клиент заказывает отыскать пропажу, и ему с каменным лицом обещают: всех на ноги поставим! После чего откровенно бездельничают, но по прошествии срока являются, утирая пот со лба: всех на ноги поставили, но… а с тебя, родной, причитается, понимаешь ли. Вика, пожалуй, поставит на ноги и своих, и… смежников. Тем более после того, как «назвался груздем» перед сэнсеем. И, разумеется, без каких-либо взаиморасчетов. О, Колчин, о! Большая честь – оказаться полезным!.. А с этой… с женой… он, Мыльников, еще поговорит. Без свидетелей. Позже.

– Шел бы ты…гулять! – Лешакова-Красилина- Мыльникова пробалансировала на грани просьбы и оскорбления. – Юлик обделается. Уже десять, а тебе скоро уходить. А ему давно пора. Или МНЕ самой?.. – в том смысле, что негоже лилиям прясть, равно как и одиноким женщинам бродить по слякотным лужайкам в темноте, даже имея на поводке годовалого теляти-дога. – О! Заодно и подарок обновим!

Вика Мыльников запнулся, будто дали ему проглотить гранату и предупредили: зубы крепче сожми, сейчас ка-ак рванет! Невыгодно при сэнсее начинать семейную свару – что сэнсей подумает о мужчине-главе?! Невыгодно при сэнсее отправлять в ночь-декабрь жену, учитывая только-только проявленное небезразличие к судьбе канувшей жены сэнсея, – непоследовательно как-то…

Малолетний Юл, поймав ухом знакомое-манящее «гулять», взбесился от щенячей радости, запрыгал на грудь, завертелся юлой (где у меня башка, где хвост!): «Гулять! Гулять!». Неспроста хозяйка выделила слово «гулять!» повышением тона, неспроста!

– Мы еще вернемся к теме, Юрий Дмитриевич! – посулил Вика, пристегивая Юла к обновке. – Я ненадолго!

Колчин показал мимикой: «Как угодно!».

– Вернемся, вернемся!

Дверь захлопнулась. Подъезд оглушился собачьими воплями. С улицы ответили восторженным гавканьем-тенором.

– Это – Трояша. Пудель. С пятого этажа. Они дружат! – сообщила Галина, будто одна-единственная проблема осталась нерешенной: Трояша или не Трояша, дружат или не дружат. Иных проблем как-то и нет больше.

Колчин предпочел превратиться в фигуру умолчания. Если «старший друг» избрал «младшего друга» в качестве фигуры умолчания, то Колчин вынудит собственным безмолвием и внушительной внешностью (брови – хмуро, злодей второго плана) Галину Андреевну к развязыванию языка. Амплуа того здоровенного амбала, о котором вспоминала сиделка Света: «Стою, как на допросе, только чего отвечать – не знаю. А он и не спрашивает, но все равно как на допросе». Элементарный прием в науке лицедейства, но очень и очень действенный. Ты вроде бы и не требуешь чего- либо конкретного, однако собеседник автоматически погружается в состояние вины, пытаясь ее искупить скороговоркой самооправдания, блуждая от темы к теме.