Читаем Белые витязи полностью

И тут же, на походе, среди грязной улицы селения Мейсен, князь Кудашев произвёл выводку и отобрал двести казаков и сто пятьдесят гусар. Остальных осадил. Эти триста пятьдесят казались ему отчаянными из отчаянных, на которых можно надеяться.

   — Снять вьюки и отдать остающимся! — крикнул он и пошёл с Баумгартеном обсушиться в дом.

И только он ушёл, заголосили унтер-офицеры и урядники:

   — Которые люди назначены в поиск, сымай вьюки, окромя плащей!

Засуетились люди.

   — Но, балуй! Я тебя! — грубо-ласкаючи замахивался на Занетто Жмурин. А Занетто щурился и норовил хватить его зубами — не больно, нет, — это у него игра такая была.

Прошло больше часу. Кудашев, закусивший и выпивший стакана два вина, вышел к казакам и гусарам.

   — Ребята! — сказал он громко. — Нас мало — врага много. Я полагаюсь на вашу хитрость, быстроту и ловкость.

   — Постараемся! — дружно ответили всадники.

   — Темнеет. Ночь нас выручит. Соблюдайте тишину и спокойствие, и Бог нам да поможет. С Богом! Вперёд!

   — Шагом ма-аррш! — скомандовали у гусар.

   — Ну, иди, что ль! — хмуро сказал есаул Кашин, начальник партии.

   — Наездники и фланкёры, выезжай! — крикнул впереди чей-то голос.

   — Наездники, выезжай! — повторили голоса тут и там, и поднялся лёгкий шум.

   — Брехов, езжай, што ль! — говорил урядник курчавому казаку.

   — Лошадь приморилась, Петро Зотыч.

   — Ах ты, Мохамед несчастный, ну ты, что ль, Кальжанов.

   — Куда ехать-то? — торопливо спрашивал Кальжанов.

   — Да беги уперед до начальника отряда!

   — Ну ладно!

И с разных сторон одиночные казаки и гусары вылетели из рядов и, поталкивая лошадей шенкелями, вынеслись в голову отряда.

Кудашев роздал приказания, и фланкёры скрылись в сумраке дождливого вечера.

К ночи стали у деревни Кобельн, но из предосторожности в деревню не входили, чтобы не растревожить жителей и не дать знать о своём присутствии неприятелю. Ночь проводили тихо, не зажигая костров, воздерживаясь от куренья, от громкого разговора.

Дождь перестал. Но густой туман спустился над землёй, и трудно было передовым партиям разведывать о неприятеле.

Однако часов около десяти фланкёры стали возвращаться и привозить неутешительные известия.

К Мейсену, в котором так недавно пил Кудашев вино с австрийским генералом, подошёл теперь неприятель; конная бригада ночует в Ошаче; пехота стоит и в Ризе, и в Штрелене, и в Мюльберге.

Маленький отряд Кудашева со всех сторон припирался громадными неприятельскими силами.

Собрались вокруг Кудашева офицеры. Князь объяснил им всё дело.

   — Как думаете, господа? Вернемтесь назад через Вальдгейм, пока не поздно?.. Или махнуть через Эльбу?

Долго молчат офицеры. Молодёжь сидит кругом. Они привыкли повиноваться да осуждать втихомолку действия начальства, а подать совет — этого они не умеют.

   — Как думаете?

   — Вернуться лучше, — хмуро говорит есаул.

   — Плетью обуха не перешибёшь, — поддерживает ротмистр.

И опять молчание, тяжёлое, мрачное молчание.

И вдруг Коньков с блестящими глазами, с сильно бьющимся сердцем делает шаг вперёд.

   — Осмелюсь доложить, ваше сиятельство. За Эльбой стоит пехота... — Голос его дрожит и обрывается. — Теперь ночь. Мы на конях. Что нам могут они сделать?

   — Лодки нужны, так не переправимся, — говорит кто-то сзади.

   — Нужно бы два баркасика, — уже смелее, ободрённый ласковым взглядом Кудашева, продолжает молодой сотник. — На них сёдла и амуниция, а люди и лошади вплавь! Мы с атаманом это часто делали, и через Неман, и через Алле...

Воейков с восхищением, блестящими глазами глядит на «Пидру Микулича»; в эту минуту он обожает «брата дьячка».

   — Дело-то в том, сотник, что лодок, говорят, нигде не отыщут.

   — Я достану, ваше сиятельство, — смело возразил Коньков.

   — Ну, попытайтесь.

Живо седлают казаки лошадей. Тридцать человек пойдёт с сотником.

   — Можно мне с вами? — робко говорит Воейков.

   — А начальство ваше?

   — Ничего.

   — Вы спросите.

   — Да, я спрошу.

Воейков ушёл и через минуту вернулся.

   — Позволили!

   — Ну, с Богом.

Коньков тронул лошадь, и маленькая партия осторожно стала выбираться на дорогу.

Проехали спящую деревню, свернули по проулку и по узенькой грязной тропинке спустились к реке. Ночь была тихая, безлунная. Тёмной полосой текла река, холодом, сыростью веяло от её вод; песчаная отмель чуть светилась, но, увы, ни лодки, ни барки, ни плота.

Партия разделилась. Семь человек побежали вверх по реке, остальные вниз. Скоро шёпот смолк; несколько минут всё было тихо, потом раздались голоса — кто-то по-русски грубо бранился, ему отвечали ворчливо по-немецки, по временам в спор вмешивался урядник, и его рассудительный голос отчётливо доносился по воде.

«Что там такое?» — подумал Коньков, повернул лошадь и поскакал на голоса.

В густых камышах, покрывавших чуть не полреки, были протоптаны лазы. Три казака на лошадях, по брюхо в воде, окружили маленький рыбачий челнок.