Читаем Белые витязи полностью

В это же самое время наиболее простодушная и наиболее проницательная часть армии (ребёнка и солдата не надуешь) относилась к опальному герою совершенно иначе. Она отдавала ему справедливость и в молодом орлёнке, только что ещё расправлявшем свои сильные крылья, уже угадывала будущего гениального полководца... Я помню, раз мы шли вечером по лагерю близ Журжева. Из одной tent-abri[68] раздавался говор. Вдруг послышалось имя Скобелева.

   — Постойте... Это очень интересно узнать, что обо мне говорят солдаты.

   — А если бранятся?..

   — Тем лучше... Это хороший урок. Вы не думайте. Солдаты очень проницательны при всём своём простодушии... Это такие нелицеприятные и неумолимые судьи!.. Несмотря на то что этих судей держат в ежовых рукавицах.

   — Да и дерут даже!

   — Только не у меня! — вспыхнул он. — Я скорее расстреляю солдата, чем высеку его. Нет ничего более унизительного!

А в палатке действительно шёл разговор о генералах.

   — Нет, брат, Скобелев это настоящий... Он, брат, русской природы. Он что твой кочет красуется.

   — Ну, уж и кочет.

   — Известно. Храбрее кочета птицы нет. Ты видал, как кочеты дерутся... Они, брат, это ловко... И нарядные же. Кочет, брат, никого не боится. Потому он и красуется. Петух, брат, зорок — он свет сторожит!

   — А наш-то? — И при этом солдат назвал своего генерала.

   — Наш — дудка.

   — Как — дудка?

   — А так... Возьми её кто хоть, дуди с одного конца, а с другого она разговаривать будет... Настоящая дудка. А ен, брат, петух... Петух свет любит, как свет увидит, сейчас и кричит, и всех разбудит...

В другой раз поздно вечером пришлось нам идти по Зимнице.

Опять послышался отрывочный говор, солдаты ссорились с жидом-кабатчиком.

   — Вот ты сидишь при всей своей глупости, а мы пойдём да Скобелеву и скажем.

   — А и что мене Скобелев?

   — Скобелев... Ты думаешь, он спрашиваться станет.

   — И чего же он мне сробит?

   — Возьмёт тебя да и под расстрел, чтобы ты православных воинов не грабил.

   — А плевать я хочу на вашего Скобелева! — разозлился жид.

   — Ты — плевать... Ах ты, подлое семя!.. Да ты знаешь, кто Скобелев-то?

И началась баталия... Солдаты от слов перешли к жестам, послышался гвалт избиваемого еврея...

   — Нет, брат, мы за Скобелева постоим... Он нас в обиду не даст, а уж и мы его не оставим... Будь спокоен!

И для вящего спокойствия Израиля они уже совсем набросились на него.

Разумеется, М. Д. не похвалил солдат за самоуправство в этом случае, как и потом он с негодованием относился ко всякому самосуду.

Мне поневоле приходится писать отрывочно. Это не биография, а воспоминания; их никак не подведёшь под одну систему. Нужно разбрасываться, рассказывать, перескакивать с одного на другое. Говоря об отношении Скобелева к солдатам, нельзя упустить того, с какой настойчивостью он развивал в них чувство собственного достоинства. Он в этом отношении гордился ими — и было действительно чем гордиться. Я не могу забыть одного случая, когда Скобелев остановил любимого из своих полковых командиров, ударившего солдата.

   — Я бы вас просил этого в моём отряде не делать... Теперь я ограничиваюсь строгим выговором — в другой раз должен буду принять иные меры. — Тот было стал оправдываться, сослался на дисциплину, на глупость солдата, на необходимость зуботычин.

   — Дисциплина должна быть железной. В этом нет никакого сомнения, но достигается это нравственным авторитетом начальника, а не бойней... Срам, полковник, срам! Солдат должен гордиться тем, что он защищает свою родину, а вы этого защитника, как лакея, бьёте!.. Гадко... Нынче и лакеев не бьют... А что касается до глупости солдата — то вы их плохо знаете... Я очень многим обязан здравому смыслу солдат. Нужно только уметь прислушиваться к ним...

Когда впоследствии Скобелев командовал дивизией, он одного полкового командира, только что назначенного к нему, прямо выгнал за то, что тот в интересах дисциплины стал с первого дня культивировать солдатские зубы.

   — Мне таких не надо... Совсем не надо... Отправляйтесь в штаб — писарей бить. У меня боевые полки к этому не привыкли.

И действительно — дух был поднят до такой степени, что когда при переходе от Плевны к Шейнову одного солдата за что-то хотели высечь, тот прямо явился к Скобелеву.

   — Чего тебе?

   — К вашему превосходительству... Меня полковник хочет высечь.

   — Ну?

   — Прошу милости — прикажите суду предать.

   — За что это тебя?

Тот сказал.

   — По суду тебя расстреляют. И наверное, расстреляют.

   — Все под Богом ходим... И так каждый день под расстрелом бывал... А ежели меня так обидят — так я и сам с собой порешу!.. Прикажите под суд!..

   — Вот это солдаты! — радовался потом Скобелев. — Вот это настоящие... То, что мне нужно. Смерти не боятся, а боятся позора.