«Музыка» началась скорее, чем я ожидал. Белый клубок точно сорвался вверх с жёлтой насыпи турецкой батареи Через три или четыре секунды послышался гул далёкого выстрела и. словно дрожа в тёплом воздухе, с долгим стоном пронеслась вдалеке граната и шлёпнулась в Дунай, взрыв целый фонтан бриллиантовых брызг.

   — Недолёт! — спокойно заметил Скобелев.

Вторая граната пронеслась над нами и разорвалась где-то позади.

   — Перелёт. Теперь, если стрелки хороши, — должны сюда хватить...

Точно и не в него это, точно он зритель, а не действующее лицо.

Третья и четвёртая граната зарылись в берег близко-близко, когда из Журжева прискакал молодой ординарец.

   — Ваше превосходительство, пожалуйте...

   — А что?.. Паша разозлился?

   — Димитрий Иванович сердится... Напрасно перестрелку начинаете.

Скобелев улыбнулся своей мягкой, доброй улыбкой.

   — Ну, пойдём...

Это было довольно обыдённое удовольствие Скобелева. Он уходил на берег с небольшим кружком офицеров, а турецкая батарея точно только этого и ожидала, чтобы открыть огонь по ним.

   — Зачем вы это делаете?

   — Ничего... Обстреляться не мешает... Пускай у моих нервы привыкнут к этому... Пригодится..

Иногда и сам «паша» присоединялся к молодёжи. Он стоял под огнём спокойно, но всё время не переставал брюзжать...

   — Ну чего ты злишься, отец? Надоело тебе, так уходи... Оставь нас здесь.

   — Я не для того ношу генеральские погоны, чтобы этой сволочи, — кивал он на тот берег, — спину показывать... А только не надо заводить... Чего хорошего? Ещё чего доброго...

   — Набальзамируют кого-нибудь?

«Набальзамируют» на языке молодого Скобелева значило «убьют».

   — Ну да… набальзамируют.

   — Вот ещё… куда им. А впрочем, на то и война... Что-то уж давно без дела торчим здесь — скучно У нас в Туркестане живей действовали…

   — Хотите, отец сейчас уйдёт? — обращался к своим Скобелев, когда тот уж очень начинал брюзжать.

   — Как вы это сделаете?

   — А вот сейчас... Папа... Я, знаешь, совсем поистратился... У меня ни копейки. — И для вящего убеждения Скобелев выворачивал карманы...

   — Ну вот ещё что выдумал... У меня у самого нет денег... Все вышли.

И крайне недовольный, «паша» уходил назад, оставляя их в покое.

Обрадованная этим, молодёжь брала лодки, сажала туда гребцами уральских казаков и отправлялась на рекогносцировки по Дунаю — под ружейный огонь турок...

Это называлось прогулкой для моциона.

В сущности, тут было гораздо больше смысла, чем кажется с первого взгляда. Во-первых, и казаки, и офицеры при этом приучались к огню, приучались не только шутить, но и думать, соображать под огнём; во-вторых, развивалось удальство и презрение к смерти, столь необходимое истинно военным, а в-третьих, изучался Дунай с его островами и берегами... В одной из таких рекогносцировок участвовать привелось и мне. Небольшая рыболовная лодочка забралась в лабиринт лесистых островов Дуная, заползала во все их закоулки. Точно выслеживала в них кого-то... Небольшой турецкий пикет, засевший где-нибудь, хотя бы с верхушек этих же деревьев мог наверняка перебить нас всех.

   — Ну что, нервы молчат? — обернулся к нам Скобелев.

   — Да!

   — Значит, из вас прок будет!..

Вскоре после этого как-то еду я в экипаже из Баниаса в Журжево...

По пути двигаются маленькие отрядцы солдат, идущих в Журжево, Слобозию и Малоруж к своим частям. День был жаркий, все обливались потом. Степь, переполненная солнечным светом, слепила глаза... Издали, нагоняя нас, показалась кавалькада — молодой Скобелев с двумя или тремя своими офицерами. Наехал на кучку солдат-пешеходов.

   — Здорово, братцы.

   — Здравия Желаем, ваше-ство!

   — Трудно идти... Жарко!

   — Трудно, ваше-ство...

И солдаты скрючились, понурились... Ранцы оттягивают, жидовские сапоги незабвенного Малкиеля жмут ногу. А тут ещё по самую ступицу в песок уходишь...

   — Ну-ка попробую и я с вами.

Генерал сошёл с коня, отдал его казаку...

   — Поезжай-ка в Журжево... Прощайте, господа. Я вот с этими молодцами...

И пошёл пешком... Спустя минуту между солдатами послышался смех, шутки... Толпа ожила... Песни запели — генерал подтягивает...

   — О чём он говорил с вами? — спрашиваю потом у одного из них.

   — Орёл!.. Только как это он солдатскую душу понимать может — чудесно... Точно свой брат... У одного спрашивает — когда офицером будешь? Тот, известно, смеётся... Николи, ваше-ство, не буду. Ну и плохой солдат, значит... Вот мой дед, точно такой же мужик был, как и ты, из сдаточных... Землю пахал, а потом генералом стал!..

   — Он ведь наш!.. — заметил другой солдат.

   — То есть, как наш? — удивился я.

   — Он самого правильного, как есть мужицкого природу!.. — с гордостью подтвердил он.

   — Из наших, брат, тоже — настоящие выходят. За ним — как у Христа за пазухой.

   — Сказывают, евоный дед прежде был Кобелевым, а потом его как произвели — в Скобелевы пустили...

Потом такие прогулки с солдатами стали для Скобелева обычным делом. Тут он знакомился с ними, да и они его узнавали.

   — Ен, брат, к тебе в душу живо влезет.

   — Ен, вот как, надо прямо говорить, сто сажон сквозь землю видит!

   — На ево страху нет... Ен себя покажет.

И действительно показал...

III