Читаем Белые тени полностью

Эти молчаливые встречи протекают вне времени, в другой жизни, которая не принадлежит ни ей, ни ему, где они могут жить только вместе, как если бы у каждого имелась лишь половинка ключа от замка. Лавиния представляет, что покидает большой дом, где дремлют призраки, и идет спать сюда, на этот золотистый соломенный тюфяк, вместе с Холденом и собакой, куда-то бегущей во сне.

Проходят дни, а она не задает других вопросов. Ей известно его имя, нежность губ, что еще о нем нужно знать? Но его уже удивляет это отсутствие любопытства.

— Лавиния, ты у меня никогда ничего не спрашиваешь ни откуда я, ни как долго собираюсь здесь оставаться, ни куда пойду потом, есть ли у меня братья и сестры…

— Да, это так.

Молчание. Поскольку она больше ничего не говорит, он продолжает:

— Если люди хотят друг друга лучше узнать, они ведь задают такие вопросы?

— Я не знаю, что люди делают обычно. Что по-твоему я должна у тебя спрашивать?

Она чувствует, как он пожимает в ответ плечами. Тогда она вздыхает и продолжает:

— Ну хорошо, ты откуда?

— Из Спрингфилда, это Огайо.

Снова молчание. Что можно сказать человеку, приехавшему из Спрингфилда, из Огайо? Тогда он спрашивает сам:

— А ты откуда?

Она указывает рукой на большой, ванильного оттенка дом и на деревушку за ним.

— Ты родилась в Амхерсте?

— В этом самом доме. И нигде больше не жила.

— Он, наверное, слишком большой, чтобы жить там одной?

Он задал этот вопрос простодушно и без умысла, не собираясь напрашиваться на приглашение. И все же она задета за живое.

— Я не одна, — отвечает она чуть суше, чем ей самой бы хотелось.

Она сдерживается, чтобы не добавить: «Со мной кошки», что сразу же поставило бы ее в смешное положение, чего ей хотелось бы сейчас меньше всего на свете. Они оба встают, берут свои вещи и начинают одеваться.

— О, я думал… — начинает Холден и не знает, как закончить фразу.

Ему, наверное, сказали о смерти Эмили.

— Да, вот так вот, — говорит Лавиния. — Прости, что не спрашиваю, сколько ты здесь пробудешь и есть ли у тебя братья и сестры.

Она злится на свои слова, за что она хочет его наказать?

Она уходит, не обернувшись, погружаясь в наступающий вечер и стрекот первых цикад, навязчивый, резкий, оставляющий у нее во рту какой-то металлический привкус. Конечно же, она не одна в этом огромном доме: едва Лавиния толкает дверь, ее встречают все призраки: отец, мать, Эмили, этот дом навсегда принадлежит им, они сидят за столом в гостиной, спускаются по лестнице, много раз в день она вновь видит, как они живут и умирают.

Всю ночь она ворочается в постели, сбивая простыни, словно отбрасывая руки, пытающиеся ее обнять. На следующий день, готовя завтрак, она без конца повторяет: «Думаю, тебе пора уходить», чтобы в нужный момент произнести фразу уверенным голосом. Это она и делает, ставя возле двери сарая поднос с едой Холдену. А потом, словно уже сожалея о сказанном, добавляет:

— Ты можешь, конечно, остаться еще на несколько дней, пока не найдешь, куда идти. Если хочешь, оставайся до конца недели.

Он ушел уже к вечеру, но недалеко. На следующей неделе, внезапно заметив его силуэт в поле Жоржины Вилсон, она вынуждена остановиться, чувствуя, как забилось сердце. Под послеполуденным солнцем он напоминает ей силуэт с картины какого-то француза, очень красивой и светлой, которую она видела всего один раз: человек, стоящий среди поля пшеницы, но ей казалось, что не фигура мужчины была в картине главной, а омывающий ее золотистый свет, вернее, единение света и человека. Но она ничего не понимала в живописи, вот Эмили могла бы, по крайней мере, назвать имя художника, и, вероятно, оказалось бы, что Лавиния ошиблась и сюжетом картины было небо над людьми или тень, расстилающаяся у их ног.

Холден не видит, как она остановилась на дороге, и продолжает работать. У него медленные, мощные, размеренные движения. Лавиния чувствует, как к горлу подступают рыдания, и торопится уйти.

На товарном складе она узнает, что он живет в комнате, которую Жоржина сдает обычно за несколько долларов в неделю, и теперь катается словно сыр в масле, квартирная хозяйка по утрам приносит ему завтрак, как в гостинице. Лавиния молча качает головой, расплачивается за муку и уходит. Она делает большой крюк, чтобы не проходить мимо поля, но все напрасно, она по-прежнему видит его, образ остался где-то на сетчатке глаза, а может, и глубже.