Читаем Белые пятна полностью

Вопросы, вопросы… Вот еще один, едва ли не главный. Что заставило, вопреки логике и здравому смыслу, вопреки правде и совести, ограждать убийцу от наказания? Почему, за какие заслуги? Чем он так обаял?

А если все было гораздо проще?

Проявив беспечность и разгильдяйство, несколько милицейских работников нарушили свой долг. Не задержали убийцу. Отправили с ним потерпевшего. Отказались установить личность свидетелей. Не составили акта осмотра места, где убийство свершилось. Ушли, словно и не было драмы: так, мелкий конфликт…

И потянулась цепочка. Цепочка, которой повязаны все. Лживая версия о пьяном учителе как бы оправдывала и служебное нарушение, и ложь преступника, и немыслимый поступок врача. А пусть запоздалые, но законные меры против убийцы неизбежно влекли за собой и меры иные: ответственность разгильдяев, кара пособникам, суровый спрос с заступников-покровителей, любителей благостной тишины.

Была, конечно, еще и другая причина. Простодушно и афористично о ней нам поведал прокурор по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах прокуратуры Чувашской АССР Н. Н. Краснов (однофамилец родственника погибшего). «Депутат не может быть хулиганом» — так определил он свою позицию, полагая, что этим сказано все.

Я полностью с ним согласен. Не может! В смысле: не должен. В смысле: не вправе. Два эти слова — «хулиган» и «депутат» — рядом не умещаются. Их соседство оскорбительно. Оскорбительно и преступно.

И какой же из этого вывод? Думается, только один: если встретится вдруг — среди сотен тысяч избранников, честно и добросовестно исполняющих почетный свой долг, — если встретится вдруг среди них оборотень с таким же мандатом в кармане, как можно скорее разоблачить его, отринуть, очиститься, подвергнуть суду. Публичному и суровому. Ибо он не просто совершил преступление, а бросил тем самым пятно на власть, которую — по чьей-то ошибке, по недогляду чьему-то и благодушию — он до сих пор представлял.

Но чтобы так поступить, надо быть человеком высоких принципов и бескомпромиссной верности правде. Верности нашим идеям — не на словах, а на деле. Если этого нет, поступают иначе. Спускают на тормозах. Воюют с «ажиотажем». Замазывают и затирают. Лишь бы не было шума. А как расценят вокруг беспринципную трусость, какой нравственный урок извлекут — дело десятое. Лишь бы сошло!..

Так ведь не сходит. И не сойдет. Невероятно вырос уровень сознательности наших людей. Их личная причастность ко всему, что происходит в родном доме. Их достоинство. Взыскующая и непримиримая жажда истины. Справедливости. Чести. Их ненависть к вседозволенности, к наглой барственной спеси, позволяющей не считаться ни с законом, ни с совестью, ни с нормами нашей морали, ни с общественным мнением. Отгородиться от правил, по которым должен жить каждый, — биографией, званием, положением или мандатом.

Сколько бы ни старался тот или иной беспринципный чинуша «смягчить», «загладить», «срезать углы» — ничего не получится. Гласность способна противостоять любому нажиму, уверенность в своей правоте — шантажу и угрозам.

Педагогов услышали. Дело пошло в суд. Правда, рассматривалось оно не в большом помещении, как было бы нужно для общего блага, а келейно и второпях. Да и понятно: судили Сановникова совсем не за то, что реально он совершил. Убийство по неосторожности — такой была формула обвинения, таким и был приговор.

В суде Сановников виновным себя не признал. Даже в случайном убийстве. Решительно, абсолютно ни в чем! Наступление, как известно, — лучший вид обороны. Из этого исходя, и витийствовал на судебной трибуне директор спортшколы. В его прочувствованном слове погибший предстал уже не просто подвыпившим пешеходом, а хулиганом, напавшим на хрупкую легковую машину и ее пассажиров. Буянившим даже потом, в больнице, на смертном одре… «Сановников оборонялся, средства обороны были соразмерны средствам нападения!» — восклицал адвокат Игнатьев, оправдывая тем самым не только своего подзащитного, но и совершенное им преступление, поступаясь основой основ своей благородной, гуманной профессии.

Обвинитель так далеко не пошел. Прокурор Ломакина нашла более скромное объяснение поступку директора: «Все водители реагируют нервно, когда задевают их машину». Эта «максима», дающая индульгенцию «нервным водителям», должна была объяснить, почему преступление, совершенное из побуждений заведомо хулиганских, скромно объявлено «конфликтом на почве личных недоразумений».

Стоило только раз отступить от закона, только раз хоть в одном документе пойти на обман, и уже неизбежно приходилось обманывать снова, все дальше и дальше погрязая во лжи: любое слово правды грозило рассыпать искусственную постройку, обнажить плохо сшитые швы.

Читаю ответ на жалобу Потемкиных — родителей и жены. Ответ — не им, а в Москву, в высокий, ответственный орган, откуда жалоба поступила. Под ответом — подпись: заместитель прокурора республики М. А. Кушников. «Неправильных действий со стороны работников милиции из материалов дела не усматривается», — сказано в этом письме.