— Спускайтесь, Круазье! Вам нечего там делать; я требую, чтобы вы спустились!

— Разве вы не сказали однажды во всеуслышание, что я трус? — прокричал юноша в ответ.

— Я был не прав, Круазье, — ответил главнокомандующий, — и с тех пор вы доказали, что я ошибался; спускайтесь.

Круазье собрался было подчиниться приказу, но не спустился, а упал в траншею: пуля раздробила ему бедро.

— Ларрей! Ларрей! — воскликнул Бонапарт, топая ногой от нетерпения. — Послушайте! Идите сюда, для вас есть работа.

Ларрей подошел. Круазье уложили на ружья; Каффарелли же удалился, опираясь на руку главного хирурга.

Пусть приступ, начало которого было ознаменовано столь мрачными предвестиями, идет своим чередом, а мы бросим взгляд на прекрасную, усыпанную цветами Ездрилонскую равнину и на реку Киссон, берега которой окаймлены длинными рядами олеандров.

Вдоль берега этой реки беспечно скакали двое всадников.

Один из них, в зеленом мундире конных егерей, в треугольной шляпе и с саблей на боку, обмахивался надушенным носовым платком как веером.

Трехцветная кокарда на шляпе указывала на принадлежность этого всадника к французской армии.

У другого, араба, одна лишь сабля была французской. На нем была круглая шапочка красного цвета, обвязанная вокруг головы шнуром из верблюжьей шерсти; яркий головной платок, падавший ему на плечи; бурнус из белого кашемира, под которым, когда он распахивался, виднелся богатый восточный кафтан из зеленого бархата, расшитого золотом; шелковый пояс, расцвеченный тысячей красок, сочетавшихся между собой с изумительным вкусом (такое встречается только в восточных тканях). За этим поясом виднелись с одной стороны два пистолета с рукоятками позолоченного серебра, обработанными подобно тончайшим кружевам. Одна только сабля была французской работы. Его широкие шаровары из красного атласа были заправлены в зеленые бархатные сапоги с такими же узорами, как на кафтане. В руке он держал длинное и тонкое копье, легкое, как тростник, прочное, как железный брус, и украшенное на конце пучком страусовых перьев.

Молодые люди остановились в одной из излучин реки, под сенью небольшой пальмовой рощи и весело, как подобает двум добрым товарищам, вместе совершающим путь, принялись готовить завтрак, состоявший из нескольких сухарей, которые француз достал из своей седельной кобуры и обмакнул в речную воду. Араб огляделся вокруг и посмотрел вверх; затем он молча принялся рубить своей саблей одну из пальм; нежное пористое дерево быстро стало клониться под ударами стального клинка.

— Поистине, славную саблю подарил мне главнокомандующий несколько дней назад; я надеюсь испробовать ее не только на пальмах, — сказал он.

— Еще бы! — отвечал француз, разгрызая сухарь, — этот подарок был изготовлен на оружейной мануфактуре Версаля. Но неужели ты терзаешь это бедное дерево лишь для того, чтобы испытать саблю?

— Посмотри, — сказал араб и поднял палец вверх.

— Ах, вот как! — воскликнул француз. — Это финиковая пальма, и наш завтрак будет лучше, чем я предполагал.

В тот же миг дерево с шумом рухнуло, предоставив в распоряжение молодых людей две или три великолепные грозди созревших плодов.

Они набросились на эту «манну небесную» с аппетитом, свойственным двадцатипятилетнему возрасту.

Завтрак был в самом разгаре, когда конь араба заржал характерным образом.

Вскрикнув, араб выбежал из пальмовой рощи и, приложив руку ко лбу, вгляделся в даль Ездрилонской долины, посреди которой они находились.

— Ну, что там? — небрежно поинтересовался француз.

— Один из наших соратников скачет сюда на кобыле, и, очевидно, сейчас мы узнаем от него то, за чем приехали.

Он снова уселся рядом со своим спутником, не обращая внимания на своего коня, который, почувствовав запах кобылы, галопом помчался навстречу ей.

Десять минут спустя послышался топот двух лошадей.

Друз, узнавший коня своего предводителя, остановился возле пальмовых зарослей; увидев вторую лошадь, которая была привязана, он понял, что всадники сделали здесь привал.

— Азиб! — вскричал арабский вождь.

Друз соскочил с лошади, бросив поводья ей на шею, подошел к шейху, скрестив на груди руки, и низко ему поклонился.

Тот сказал ему несколько слов по-арабски.

— Я не ошибся, — обернулся шейх Ахера к своему спутнику, — авангард паши Дамаска только что перешел через мост Якуба.

— Мы сейчас это проверим, — отозвался Ролан, которого наши читатели, вероятно, узнали по его презрению к опасности.

— В этом нет нужды, — сказал шейх Ахера, — Азиб видел!

— Предположим, — продолжал Ролан, — но, возможно, Азиб плохо смотрел. Мне будет гораздо спокойнее, когда я увижу все своими глазами. Эта высокая гора, похожая на пирог, вероятно, Табор. Стало быть, Иордан позади. Мы находимся в четверти льё от реки; будем скакать до тех пор, пока сами не выясним, чему верить.

Ролан вскочил на лошадь, отдохнувшую за время привала, и помчался во весь опор по направлению к горе Табор, не заботясь о том, следуют ли за ним шейх и Азиб.

Минуту спустя он услышал, что оба его спутника скачут следом.

VIII

ПРЕКРАСНЫЕ ДЕВЫ НАЗАРЕТА