Читаем Белые и черные полностью

— Да Сама-то теперь к ним не такова… Стало быть, Толстой промахнулся, приставая к Голштинскому С ним не много дела поделаешь. У него своих немцев не оберёшься, и те немцы нашим хода не дадут ни за что. Нужно без немцев нашим стараться делать дело.

— Немцы нужны… Их не обойдёшь. А только своих дать немцев. Конечно, Остерман хоша тоже немец, да с тою разницей, что наш и в руках светлейшего будет только выполнять его приказы…

— А голштинские немцы потребуют у своего герцога каждый себе по местишку! И коли их герцогу дадут делами заправлять, как хочется Толстому, наших они ототрут дальше. Помни же, что тебе норовить следует скорее внучатам государыниным да незамужней цесаревне… а замужняя — отрезанный ломоть…

— А что же ты с девочкой-то поделаешь? Не много она, по ветрености своей, и понять-то может, а не только что сделать, — возражал Авдотье Ивановне Макаров. — Князь уж всё сообразил… Видит, что Бассевич только под свой ноготь норовит, он его холодно теперь и принимает. А ты, видно, думаешь только Сапегину руку держать? Смотри, не промахнись сама… Может он скоро и свихнуться…

— Я на него больших надежд не имею. Есть на примете ещё ухарь. И заслугу оказал памятную. И любим многими… и признателен… И на его руку гнёт княгиня Аграфена Волконская. А она баба зоркая и очертя голову не сунется.

— Кто же бы это такой был? — подхватил заинтересованный намёками Макаров.

— Вот как увижу в тебе полную искренность, тогда скажу. А теперь, покуда, поломай голову да попотей. Авось и сам усмотришь, коли ловок да находчив.

— А ты не пустую загадку загадываешь?

— Не загадку, а дело как есть подходящее.

— Ну, коли теперь не хочешь открыть… не настаиваю. Убедишься в моей правоте — без загадок будешь говорить. Поймёшь, что Алексей прямой человек и никогда и никого не подводил.

— Я и хочу по первым твоим делам видеть — каков ты?

— Увидишь… бояться нечего… Одно скажи: не из немецкой нации?

— Нет… наш, русский…

— Русский, так отчего не назвать? Не может быть тайною…

— Нет… до времени тайна… Особенно от таких прытких, как ты да Ягужинский.

— Стало быть, ты точно завела околесицу, чтобы ему не назвать нужного теперь самой тебе человечка?

— Неужели же я такая дура, что сама себя предам тебе либо ему?

— Я и сам узнаю. Не допытываюсь. А насчёт союза будь спокойна. Свою и своих руку крепко держу… без продажи… без всякой… начистоту!..

— Ладно, ладно. Увидим.

— А ты не разумеешь ни Левенвольдов, ни Сапегу?

— Опять же нет… На кой прах оба… Один не сегодня-завтра свернётся… А другому и поглядеть не дадут.

— Одначе знаем мы кое-что на этот счёт, с чем трудно будет согласить слова-то твои… Сдаётся, что, коли свернётся Сапега, за Левенвольдом очередь?

— Оттого, что вам этак кажется, вас дураками и ставят наши сестры.

— Не во всём! Давай хоть ударимся об заклад, что я тебя проведу!

— Утешайся же этим, а я буду делать своё дело. Вот оно и покажет, кто останется в дураках.

И оба, глядя друг на друга, засмеялись. У каждого из партнёров была в запасе такая стратегема, с помощью которой они думали поворотить дело в свою сторону и приклеить нос противнику.

Смеясь Макаров поднялся с места. Авдотья Ивановна сделала то же, промолвив:

— Давно пора спать. С тобой я опять заболталась было чуть не до света.

— Спать так спать, я и на то согласен… — И, простившись с хозяйкой, Макаров отправился в переднюю.

Надев здесь шубу, он отворил двери в сени, из которых пахнуло холодом. В это время потушили последнюю свечу, оставив запоздалого гостя в совершенном мраке.

Кое-как добрался он до саней и молча сел, толкнув кучера, тронувшего вожжами. Съехали со двора на Неву, и сквозь лёгкую изморозь замелькал огонёк за рекой. Чем ближе к тому берегу, тем яснее.

— Это ведь у светлейшего? — не утерпел Макаров.

— Так точно, — глухо отозвался кучер.

— Стукнемся и мы… авось…

Кучер только вздохнул, вероятно оттого, что потерял надежду на немедленный отдых. Сани подъехали к меньшиковскому дворцу, крыльцо которого было наглухо закрыто, а в углу флигеля, в окне второго этажа, лились на снег яркие лучи света.

Макаров вышел из саней и подошёл к главным дверям, но, видя, что они замкнуты, обошёл дом и с заднего крыльца прошёл прямо во второй этаж. Не найдя никого в передней и в соседней с нею парадной приёмной, Макаров услышал где-то вдали голоса и, идя на них по коридорчику, очутился в ореховой комнате, в которую из соседней, сквозь отверстие замка, падало на пол яркое пятно света и громко раздавался голос светлейшего:

— Вот она как теперь нос подняла… Нас и знать не хочет, а требует на поклон, что ли?

— Видно, что так, — ответил другой голос, по которому Макаров тотчас узнал Ягужинского.

— Хороша воспитательница, нечего сказать! — отозвался голос Варвары Михайловны.

— Так как же, как же… меня оттереть, а самой пуститься во всё… судить и рядить, мутить и концы прятать… Недурно! Только не рано ли так ей всем распоряжать да руководить? Надолго ли хватит теперешнего расположения? Не пришлось бы у нас же подпоры искать да за нами же ухаживать…