Читаем Белые и черные полностью

Таинственный голос и расстроенный вид канцлера не только тронули, но и привели в ужас цесаревну Анну Петровну, и она, всхлипывая, взяв супруга под руку, двинулась за канцлером в коридор.

Дойдя до дверей передней, они нашли их запертыми и, только принявшись в третий раз сильнее трогать ручку, отворили дверь. Там уже был Балакирев, а во второй приёмной на маленькой кроватке спал перенесённый сюда ночью великий князь Пётр Алексеевич. То, что он находился здесь, было явно подготовлено… Сестры его высочества, однако же, не было. Внук государыни был одет, что немало изумило как Головкина и цесаревну, так и её супруга.

Когда они появились в передней, двери в опочивальню её величества были заперты. Звуки движения, по-видимому, заставили выйти из спальни княжну Аграфену Петровну, почтительно доложившую Анне Петровне тихим голосом:

— Государыня императрица после тяжких страданий, продолжавшихся всю ночь, теперь в забытьи; но это, кажется, не сон, потому что тело государыни постоянно вздрагивает и порою открываются глаза… Жар очень сильный… С минуты на минуту ждём врачей… Не благоволит ли ваше высочество немного помедлить у себя, а потом пожаловать… Я буду иметь счастье явиться к вам при малейшем изменении положения её величества…

— Я, пожалуй, уйду, ваше высочество, — сказал Головкин, — а вы можете оставаться, я думаю… От вас шума может быть не более чем от ребёнка, если он проснётся. — И, указав на спящего великого князя, ушёл, оставив Скавронских и цесаревну с супругом в приёмной её величества.

Чрез несколько минут явилась цесаревна Елизавета Петровна. К ней, с таким же докладом, как к сестре, вышла опять княгиня Волконская; выслушав её молча, Елизавета Петровна последовала за нею в коридор и задним ходом, через него вошла в опочивальню. За нею прошла и старшая сестра. В комнате, где остались спящий великий князь, две девицы Скавронских и герцог Голштинский, воцарилась такая тишина, что можно было слышать полёт мухи, если бы это была не весна, а лето. В переднюю, где бодрствовал Балакирев, беспрестанно стали легонько стучаться разные высокопоставленные лица; но усердный слуга умел, однако же, всех их спровадить не впуская. Вдруг явились: граф Толстой, Скорняков-Писарев, барон Шафиров и генерал-полицеймейстер. На лёгкий стук их Балакирев отворил дверь, и не спрашивая его нисколько ни о чём, Толстой и Дивиер вошли первые, а за ними Шафиров и Писарев.

— Её величество находится теперь в забытьи, — загораживая дорогу, решительно сказал Балакирев.

— Мы, члены Верховного тайного совета, — сказал Толстой, — при таком трудном положении государыни должны находиться тут непременно.

— Вы, граф, один член совета, и, если угодно войти, я не смею перечить… — попробовал заметить Балакирев.

— Я, главный блюститель порядка, тоже должен быть, — отозвался Дивиер и, отведя руку царицына слуги, вступил в приёмную.

Остальные последовали за этою парою.

Движение и шаги четырёх мужчин разбудили мальчика, великого князя, и он сделал недовольную мину, увидев себя не в своей комнате. Осматривая сперва с недоверием место, где он находился, Пётр Алексеевич сел на кровать и не вдруг узнал Скавронских; а что касается герцога, он так на него посмотрел, что тот потупился. Полагая, что тут между ними может последовать столкновение, несмотря на разность возраста, Дивиер поспешил принять роль посредника и ласково спросил великого князя:

— Хорошо ли почивали, ваше высочество?

— Не скажу… Холодно что-то… Почему я одет? Неужели я так спал всю ночь? Оттого-то мне и было так неловко. Голова что-то болит.

— Можно, если угодно будет, прогуляться. А теперь можно приказать подать вам чай. Вы любите кататься?

— Ещё бы!

— А скакать?

— Как — скакать?

— А вот так… Садитесь ко мне на колени.

И Дивиер сел на кровать и начал его качать.

— Хорошо, хорошо. Какой же ты мастер! — поощрительно отозвался великий князь.

В это время Толстой тихонько сказал:

— Не лучше ли вашему высочеству будет у себя горячее испить… и Дивиер с вами пойдёт.

— Пожалуй, — согласился великий князь, и они пошли.

В передней Балакирев доложил великому князю:

— Я уже послал за чаем. Сюда принесут. Неравно простудитесь…

— Нет, я лучше дома. Здесь скучно.

— Разве вам не жаль вашей маменьки-государыни? Она тяжко больна, а вы хотите забавляться.

— И оставаясь здесь, великий князь нисколько не облегчит положения больной, — перебил Дивиер.

— Но государыня может спросить ваше высочество… По воле её величества вы остались здесь ночевать.

— Как же тут быть? — спросил в нерешимости князь-ребёнок.