Читаем Беллона полностью

Жизнь качается елочной старой игрушкой на тоненькой ниточке.

Довоенные игрушки. У нас папа елку ставил в крестовину. Из лесу приносил.

Дети водили вокруг елки хороводы.

Елка, колючая добрая мама, в сверкающих нарядах, в украшеньях.

Обними колючими черными руками. Прижми к груди. Дай поплачу.

Пахнет маминым пирогом. Рушники висят по избе. Соленые огурцы в банке.

Мне моя жизнь приснилась.

   ВОЕННАЯ СИМФОНИЯ. SCHERZO

   Смеяться. Давайте смеяться!

   А что грустить? Давайте хохотать и шутить!

   И бросаться спелыми яблоками, и красными помидорами, и деревенскими яйцами: промазал, и яйцо разбилось, и ты весь вымазался в белке и желтке!

   В жизни ты вымазался, вот что.

   Наклонись над кастрюлей: в овале супа - твое отраженье. Смотрись в свою еду, в свое питье, в свою натруженную ладонь - она с готовностью отразит тебя, и оглянуться не успеешь.

   Тебе повезло жить в мирные годы. Гляди, какой вокруг веселый мир!

   Веселый?! Мир?!

   Грохочут взрывы. Ползут прочь от смерти окровавленные люди. В живого человека втыкают штык, насилуя его острым железом, и человек корчится жуком на булавке и утробно вопит: пощадите! А его не щадят, все никак не щадят. И равнодушно катятся над орущими людьми и молчаливыми трупами великие планеты и могучие звезды; они серебряно дрожат, они мерцают, как больные, хилые сердца - тело Вселенной вскрыто ножом нашей бедной мысли, и мы, горе-хирурги, можем наблюдать трепетание Марса и фибрилляцию Юпитера, и инфаркт миокарда несчастной Галактики, и последние конвульсии Магелланова Облака, и агонию Андромеды. Все очеловечено. Все одушевлено. То, что мы убиваем - не есть ли повторение пройденного? Не урок ли это, нам заданный на дом горящими, слезно текущими по нашим щекам созвездиями?

   А, ты опять плачешь! Ревешь опять! Женщины сентиментальны. А художники пламенны, они не плачут. Художники спокойно могут рисовать смерть, и не вздрогнут, и не охнут, и не изменятся в лице. Смейтесь сами над собой! Что замолчали, люди?! Или вы не люди?! Ведь только люди могут над собой смеяться. Только люди способны внутри войны плакать и хохотать. Все остальные, все другие, что не люди, застывают мертво.