Читаем Беллона полностью

Она слышала легкий саранчовый шорох зала; слышала, как посмеивается в первом ряду ребенок, хрустит фольгой, может быть, жует шоколадку. Ника! Где ты? За кулисами ее нет. В зале тоже. Дима! Ты где! Огромная декорация наползает, как танк. Станцевать мир, это так просто. Станцевать войну - вот где искусство.

Плечи мерзли. Она обхватывала себя голыми длинными, как водоросли, руками за плечи. Худые, торчащие. Как из Освенцима, всегда говорил ее муж. Из Освенцима! Это где-то далеко, в Чехии, вроде. Или в Польше. А может, в Германии. Короче, в Европе. Она так плохо разбирается в географии. Там во время войны с немцем был концлагерь. Ну и что, концлагеря и у нас были. Да не один. Целая волчья стая лагерей. На Печоре. На Колыме. На Уссури. На Ангаре. На Соловках. Даже на островах Новой Земли - и то лагеря были. Особые, закрытые. Никто оттуда живым не вернулся. А немцы? Что немцы! У них была программа. Приказ Фюрера.

Их Фюрер, наш Сталин очень любили этот балет, "Жизель". Про любовь и смерть.

Утирали, умиляясь, позорные для крепкого мужика слезы.

Топили в бочках с водою детей. Водили на широкие площади юных пионеров маршировать под барабаны и речовки. Брали кожу, кровь, пальцы, глаза, почки, любые потроха для бесценных медицинских опытов. Кнутами гнали народы, как скот, с места на место, из загона в загон. Люди, это же всего лишь материал. Это доски сцены! А мы тут - главные артисты! Народные!

Ажыкмаа сжала зубы. Хотела глубже вдохнуть воздуху. Ребра не расширились и воздух в легкие не пустили. Она высунула язык, как собака. Тихо, тихо, это па не такое резкое.

Слишком яркий свет ударил ей в лицо, и она лицо резко отвернула, и в шее, под затылком, что-то громко и железно хрустнуло. Подайся вперед, балерина! Схвати партнера за руки. Ты очень худая, а он крепкий и приземистый, весь в буграх и булыжниках уродливых мышц. Он тебя удержит. Встань ему сначала на колено, потом прыгни на плечи. Сядь на его широкое гранитное плечо. Видишь, он уже памятник, он камень, он не двинется с места, пока ты ему не прикажешь.

Ажыкмаа выгнулась под одеялом. Одна дома; одна на сцене. Дом Жизель такой одинокий. Этот танец страшный. У него один глаз во лбу, и тот горит погибелью. Одна рука, она тебя не удержит. Одна нога, калека, другую отрезали в медсанбате. Танкисты, сколько вас сгорело внутри пылающих машин!

Оркестр метался и жаловался, кричал, стонал, и стоны полыхали над притихшим залом, поджигали молчащие погасшие люстры, потолок с гипсовой лепниной в виде связанных крестьянских снопов. Красный бархатный занавес свисал мелкими плотными складками, будто схлопнули баян, и собрались в тесное плиссе меха. На занавесе - вышитые золотом серп и молот. Ажыкмаа, ты всегда была балерина Советской страны! Ты не стала народной артисткой; ты стала матерью гения. А Жизель ничьей матерью не стала. У Жизель, подумай-ка, ведь не было детей.

Нет детей! Это так плохо. Дети должны рождаться всюду и всегда. Во все времена. Даже в самые тяжелые. Дети, дети! Ника, зачем ты их все время рисуешь, этих детей!

Музыка внезапно смолкла там, в оркестровой яме. Остановилась. Растаяла. Сцена стала клониться круче, безысходней, и не за что было балерине уцепиться. Ажыкмаа взмахнула рукой, это был прекрасный балетный жест, он говорил: иди сюда, он означал: я лучше всех, он пел: я люблю тебя, я твоя! - жест для принца, для объятья и финальной свадьбы.

А на самом деле рука искала в воздухе другую руку. Опору.

Руке одной было страшно.

И ногам было страшно, обеим; она перебирала ими в воздухе, не касаясь розовыми атласными пуантами досок сцены, а сцена все падала и падала вбок, вниз, переворачивалась под ее слабыми костлявыми ступнями, острыми коленями, стальными икрами.

Она шептала и не понимала, что шепчут непослушные губы.

Мяла одеяло. Пальцы вздрагивали. Хотели взлететь. Пальцы исполняли роль тела.

Прозрачная накидка одеяла взметнулась, и под ней появился ребенок.

"Ника!" - хотела она крикнуть, но это была не Ника. Лысый, тощий, жалкий человеческий комок, сгусток нищей плоти. Тяжелая, громадная, как при водянке, долыса обритая голова моталась на тонкой кривой шее. Глаза глядели умно, внимательно и скорбно. Взрослые глаза. Прозрачные. Неподвижные, как звезды в зените зимней ночью. Старые глаза.

А тельце ребенка.

Ребенок. Какой же это танцор? Как он удержит ее на весу?!

Ребенок повернулся, и Ажыкмаа хорошо разглядела: на его руке чернеют цифры. Полосатая кофта и полосатые штаны. Лагерная роба. Она догадалась: узник.

Это ребенок с войны, шепнули догадливые губы, а голова отказывалась верить, голова металась по подушке одинокой квартиры в центре Нью-Йорка, с красными, до полу, тяжелыми гардинами, с рисунками дочери, развешанными по затянутыми паутиной стенам. Сегодня не пришла девушка, что убиралась у нее и варила ей; пришел ребенок. Он пришел за ней.

Ребенок сделал шаг, другой к Ажыкмаа.