Читаем Bella Mafia полностью

– Неужели не осталось копий? Может, есть записи в церковно-приходской книге?

Настоятельница извинилась и сказала, что теперь нет никакой возможности узнать, кто усыновил ее ребенка. Она предложила Софии осмотреть новые здания, и та машинально пошла за настоятельницей.

Она схватила монахиню за рукав.

– Может, вы вспомните? У моего мальчика на шее был золотой медальон в форме сердечка. Бывало, ему нравилось, когда я качала перед ним этот медальон, он тянулся к нему ручонками… обычно это помогало ему заснуть.

– Простите, София, ничем не могу вам помочь. Вы оставили мальчика в приюте, чтобы иметь возможность выйти на работу. – Глаза настоятельницы за стеклами очков недобро блеснули, и София уловила в ее голосе холодок. – Полагаю, когда вы уезжали из Чефалу, вам дали подписать бумагу о том, что вы не возражаете против усыновления в случае, если не вернетесь за ребенком. Вы подписывали такой документ?

София кивнула.

– Неужто нет никого, с кем я могла бы поговорить, кто бы помнил моего сына? Не может же быть, что все записи об усыновлении существовали в единственном экземпляре. Врач…

– Наш врач умер много лет назад, упокой Господи его душу.

Софии хотелось кричать от отчаяния, но она только молча шла за облаченной в черное фигурой. Настоятельница с гордостью показала гостье гимнастический зал.

– Наш благодетель был очень щедрым человеком, все это, включая, конечно, новую часовню, построено на его средства. Думаю, вы понимаете, что мы существуем за счет благотворительности…

Осмотрев новые постройки, они прошли через небольшой внутренний дворик и вернулись в главное здание. Настоятельница предложила Софии выпить кофе. Матильда, отлично видя, что София плачет, как будто не понимала, почему она так расстроена, и спокойно спросила:

– В чем дело, София? Почему вы решили искать сына именно сейчас? Господь вам судья, но вы же от него отказались. Или у вас есть какие-то особые причины его разыскивать?

– Он мой сын, – пробормотала София прерывающимся голосом.

– Он был вашим сыном и тогда, когда вы его оставили. Я знаю, вы сами в то время были почти ребенком, однако вы приняли решение.

Матильда сложила белые гладкие руки в молитвенном жесте. Единственным ее украшением было золотое обручальное кольцо. София поняла, что нужно уходить. Она не могла больше ни секунды слышать этот равнодушный голос.

– Спасибо, что уделили мне время, – формально поблагодарила она, лихорадочно роясь в сумочке в поисках чековой книжки. Наконец она ее нашла, выписала чек и протянула через стол настоятельнице. – Примите это от меня как пожертвование.

Настоятельница улыбкой поблагодарила Софию и протянула руку за чеком, из вежливости стараясь не смотреть на сумму. Но вдруг она схватила чек и уставилась на фамилию, напечатанную под росписью Софии.

– Лучано? София Лучано?

София мысленно отругала себя за глупость.

– А-а, тогда я, наверное, понимаю, в чем причина.

София озадаченно посмотрела на настоятельницу. Вероятно, в монастыре слышали об убийствах, но… То, что произошло дальше, стало для Софии полной неожиданностью. Холодное отчужденное выражение лица настоятельницы сменилось гримасой, которая у нее означала улыбку.

– София, нашим благодетелем был дон Роберто Лучано. – София хотела что-то вставить, но настоятельница подняла руку, призывая не перебивать. – Прошу вас, выслушайте меня. Нас посетил Константино Лучано, он подробно расспрашивал о вас, и особенно о вашем ребенке. Мальчика он не видел, и, поскольку в свидетельстве о рождении имя отца не было указано, мы согласились отпустить ребенка. Можете думать что хотите, но нас заверили, что о мальчике хорошо позаботятся. В этом же нас уверял и адвокат синьора Лучано, Марио Домино. Дон Лучано никогда не приезжал в монастырь сам, но пожертвования поступали от его имени. Я молилась за его душу. Помолитесь теперь со мной, София, будем молиться, чтобы Господь дал вам силы и простил ваши грехи.

София встала на колени, закрыла глаза и помолилась. Она надеялась, что Марио Домино ей поможет. Уж кто-кто, а он должен знать, куда поместили ее ребенка. Она плакала, но уже не от отчаяния, а от облегчения, и молилась не о прощении грехов, она молилась за своего сына.

Мойра переходила от стола к столу, прислушиваясь к собственной интуиции. Наконец внутренний голос подсказал ей присесть к столу, где шла игра в блек-джек – наверное, потому, что ей понравилась внешность молодого крупье. Мойра обычно предпочитала играть там, где игру вел мужчина. Сложив стопкой двадцатидолларовые голубые фишки, она аккуратно поставила на край стола, туда, где кончалось зеленое сукно и начиналось твердое дерево, стакан с виски.

* * *