Читаем Белка полностью

— Прости меня, Эмиль, — говорит она, — я думала, когда ты умер, что не надо мне больше любви на земле, где все умирают, их кладут в гроб и закапывают в яму. Я много плакала, Эмиль, я поехала в Индию, в Дели, там стала жить в доме, где были одни святые, и в мою комнату приходили два маленьких чистеньких старика, они прислуживали мне и говорили: жизнь хорошая, миссис, и смерть хорошая, плакать не надо. Я им не верила, но плакать переставала. А теперь я снова плачу. Жизнь хорошая, миссис! Смерть хорошая, миссис! Я только не знала почему-то, что бывает так хорошо, прости меня, Эмиль! — обращалась она к своему покойному мужу.

И Георгий мысленно приветствовал неведомого Эмиля, ибо в этот час наш студент был щедр и кроток, словно с победою вернувшийся с битвы и увенчанный лаврами герой. «Действительно, — думал он, — если бывает так хорошо, то про жизнь нельзя сказать, что она плохая вещь, но при чем тут смерть? Старички в Индии что-то, наверное, напутали, смухлевали, как это они обычно делают…» За окнами гостиничного номера вновь раздался протяжный грохот.

Георгий вскочил с кровати, Ева пыталась удержать его, но удержать было не за что, рука ее скользнула по тугому, натянутому луку его стана и с видом сожаления замерла в воздухе, эта бледная, нежная, длинноперстая рука миллионерши. А он живо приник к окну, затем потянул раму на себя — в нагую, теплую грудь ударило волной холодного воздуха и влажным металлическим лязгом.

— О, я понимаю, кажется, в чем дело! — весело воскликнул Георгий, высовывая голову в окно. — Скоро ведь праздник, должен быть военный парад, а это идет ночная репетиция.

Он прикрыл окно, чтобы на Еву не сквозило холодным воздухом.

Держась за руки, они смотрели на ползущую внизу, под окном, свирепо громыхающую гусеницами колонну десантных бронетранспортеров с пехотой; потом сидели, нагие и беспечные, в глубоких мягких креслах и вели беседу, попивая пепси-колу из бутылочек.

— Скажи мне, пожалуйста, зачем тебе одной, сопливой девчонке, понадобилось две комнаты, королевская кровать, кресла, ковры, отдельный туалет, ванная, цветной телевизор и так далее?

— О, я не просила специально! Меня так устроили, потому что я есть важный иностранный гость.

— О, пардон, мадам! Но разрешите узнать, по какой причине вас считают такой важной персоной?

— Потому что я поставляю вам много мяса, меха и дубленки.

— Ты? Поставляешь? Дубленки? Какие это еще дубленки?

— Из меха кенгуру, — последовал скромный ответ.

— Кен-гу-ру-у! Да где ты их берешь? — Георгий вскочил на кресло, став в позу этого названного зверя. — Ты что, ловишь капканами, что ли?

— Нет, но у меня есть производство, фабрики.

— Фабрики? У тебя?

— Да. В Аделаиде, в Канберре.

— Вот как. И ты еще коллекционируешь картины?

— О да, я люблю искусство.

— Вот как, значит. — Георгий спрыгнул с кресла и, скользя ногами по ковру, словно на лыжах, дважды обежал вокруг стола, за которым они вели беседу; затем направился к алькову искать свою одежду.

— Ты не хочешь больше оставаться, мой милый? — спрашивала Ева, подойдя к нему и наблюдая, как он одевается; и по глазам ее видно было, что она любуется каждым его движением.

— Уже поздно, пора идти, а то меня не выпустят из твоей Австралии, И метро закроется, не доберусь до общежития. Теперь буду жить там, к Маро Д. не поеду, убьет она меня.

— Но в пропуске время не ограничено, а доехать можешь не обязательно в метро, здесь всегда стоят такси.

— Пардон, мадам, но на такси у бедного студента нет денег.

— Ах, Георгий, о чем ты говоришь? Я тебе дам деньги.

— Прощай! Ты, в общем-то, хорошая девочка.

— Как прощай? Бабушка меня учила: не говори «прощай», говори «до свидания», тогда еще свидимся. Мы ведь завтра свидимся, Георгий?

— Конечно, если ты хочешь… Но лучше не надо, ладно? — ответил он.

— Как не надо?.. Я не понимаю. Объясни, пожалуйста, — молвила она сдержанно.

— Не надо. Не стоит. Ни к чему. Ну, что еще тебе сказать?

— Скажи, — был ответ, — люблю.

— Люблю. Люблю. Очень люблю. Первый раз это слово произношу, Ева, моя Ева!

— А я… я сто лет тебя знаю. Это удивительно, Георгий. И какое счастье, что мы встретились сейчас, когда еще совсем молодые.

— Да, в этом нам тоже повезло. Говорят, в молодости все быстро забывается. Но мы с тобой не забудем этого вечера в Австралии, правда?

— Георгий, что это все значит? — напрямик, сквозь лирический туман студента, пробивалась Ева. — Да, что это все значит?

— Ну, я все скажу. Я никогда больше не приду к тебе.

— Ну, ладно… Только, знаешь, нет у меня, как это говорят: гордость, самолюбие. Да, гордость и самолюбие. Нет у меня. Если люблю. Что нам делать, Георгий, чтобы хорошо было?

— Не знаю. Посмотрим… Но я к тебе все равно не приду.

— Чао. Я сама приду к тебе.