Читаем Белая магия полностью

В игральном салоне стояло около полудюжины столов, каждый купался в своей собственной сверкающей ауре света от четырёх высоких подсвечников, установленных в специальных держателях в каждом углу. Воздух пропитался запахом ароматного воска, беседа текла вяло, резкий контраст с шумом примыкающего бального зала и комнаты для ужина. Здесь все виды игры шли в напряжении — вист[67], пикет[68], фараон[69], даже кости для более рискованных, где ставки с лёгкостью поднимались до десяти тысяч.

Среди этих людей, находилась и полностью поглощённая игрой Юфимия, леди Талфри, самый главный конкурент Амелии в карточной игре, обладающая не только огромным состоянием, но и огромными собственными размерами. Напротив неё сидела влиятельная Идония, герцогиня де Уинтон, непревзойдённый игрок в карты, чьи навыки, к несчастью для неё, не смогли улучшиться за годы постоянной практики. Ходили слухи, что долги её светлости часто превосходят девяносто тысяч фунтов, являясь дилеммой, с которой она сталкивалась в молодые годы. Тогда же она прославилась своей красотой, которой пользовалась, чтобы заводить интрижки для погашения карточных долгов. Тот факт, что трое из её десяти детей не имели ни одной отличительной черты де Уинтонов, но весьма походили внешностью на представителей других благородных семейств и звались «Должники де Уинтона», поддерживало эту веру.

Ноа наблюдал за своей тётей Амелией и её компаньонками на протяжении примерно половины первого круга, прежде чем направиться через комнату к другому столу, установленному в дальнем углу и занятому лордом Эвертоном и его обычными двумя компаньонами: лордом Ярлеттом и лордом Мандрумом. Они трое, как показалось Ноа, когда он приблизился, были увлечены устаревшей версией игры в ломбер.

Мандрум что-то бурчал над своими картами.

— Давай же, Ярлетт. Назови уже козыри. Я чувствую, моя задница от ожидания скоро пустит корни в подушки этого стула.

— Ну, если бы твой рот оставался закрытым достаточно долго, чтобы я смог спокойно изучить свои карты, я, возможно, и начал бы.

Мотнув головой в сторону обоих, лорд Эвертон резко положил свои карты кверху рубашкой.

— Если вы оба перестанете болтать, как пара заговаривающихся глупцов, может быть, мы и закончим этот раунд к рассвету.

Он раздражённо поднял глаза и лишь тогда заметил Ноа, стоявшего возле них.

— А-а, Иденхолл, мальчик мой. Сжальтесь над старым человеком и спасите меня из этого неумолкающего ада.

Ноа усмехнулся.

— В действительности, я хотел поинтересоваться, могу ли я присоединиться к игре?

Все трое уставились на Ноа, словно он только что объявил о своём намерении присоединиться к табору цыган.

— Вы говорите, что хотите присоединиться к карточной игре? С нами?

— Надеюсь, никто не будет в обиде, джентльмены, — сказал Ноа, не отрывая глаз от Эвертона, — но я хотел бы сыграть один на один. Его светлость не откажет мне в этом?

Эвертон посмотрел на него, едва различимая понимающая улыбка тронула его губы.

— Я уверен, мои друзья не будут против оставить нас на некоторое время?

Ярлетт и Мандрум быстро поднялись, направившись в более многолюдную часть комнаты.

Эвертон указал на место напротив себя.

— Сюда, мой мальчик, присаживайтесь. Чего желаете, сэр? Портвейн? Бренди? Да, глядя на вас, можно с уверенностью сказать, что вы из тех людей, которые предпочитают бренди, нежели портвейн.

Он рассмеялся своему собственному остроумию и быстро помахал одному из официантов, скрывающемуся в тени.

— Ты, там, принеси лорду Ноа бренди, хорошо? Лучшего и побыстрее!

Он начал тасовать карты.

— Во что сыграем, Иденхолл? Пикет? Коммит?[70] Вы называете игру, и я в безумии присоединяюсь к вам.

Ноа начал задумываться, не может ли он просто извиниться, развернуться и уйти. Почему он старается всё дальше влезть во все это? Почему бы ему просто не забыть леди Августу, не оставить ей её игры… какими бы они не были… и не позволить лорду Белгрейсу самому найти выход из её западни? Что же такого было в этой леди, что его так мучило?

Он обнаружил, что, несмотря на эти мысли, предлагает Эвертону партию в пикет.

Граф раздал карты, положив оставшуюся часть колоды на стол между ними. Ноа поменял три из своих карт, Эвертон четыре, прежде чем перевернуть оставшиеся в талоне[71] навзничь.

Ноа изучил свои карты раньше него.

— Семь в очках, — сказал он, тем самым заявляя о начале игры, и одновременно решая, что же сказать графу. Для начала надо с помощью карт сделать его своим союзником.

— Получается? — спросил Эвертон.

— Шестьдесят четыре.

— Хорошо.

На протяжении нескольких последующих конов, Ноа быстро стал «старшей рукой»[72]. Они играли последний кон, когда Эвертон проговорил:

— Ну, мой мальчик, уж не ожидаете ли вы, что я поверю, будто вы пришли сюда с единственной целью — сыграть партию-две в карты с таким затасканным старым хрычом, как я. Уверен, должно быть нечто большее, чем это. Теперь говорите начистоту в чём дело!

Ноа взглянул на графа.