Солдаты любили своего командира за справедливость, храбрость, военную грамотность, отсутствие офицерской спесивости, когда на солдат смотрят как на серую скотину, и в то же время втихаря материли его, потому что Бекешев не давал им покоя, когда они неделями закисали в обороне. Если он видел, что по солдату ползают вши и тот ничего не делает, чтобы избавиться от них, он заставлял такого часами двигать ногами, выматывая его, как после многокилометрового марша. И не посачкуешь — унтера для наблюдения за выполнением приказа приставлял! Они поначалу с проклятиями мазали ступни китовым жиром, но быстро заметили, что в роте никто не страдает болезнью «траншейных ног», ставшая бичом сидящей в окопах армии. Он заставлял заполнять пробитые пулями и осколками мешки с песком, ремонтировать деревянные стойки в блиндажах, чистить отхожие места, вести регулярную борьбу с крысами, которые наглели до того, что порой даже спящих солдат атаковывали… В расположении роты воняло вполне терпимо. У него все работали во время сидения в обороне — он находил дело каждому, зная, что безделье убивает дух и расслабляет тело солдата. В его роте были самые глубокие окопы — не канавки, которые легко ровняла с поверхностью вражеская артиллерия. В его роте не было мышиных нор, куда с трудом втискивались солдаты во время обстрела, а были блиндажи, которые могли выдержать близкий разрыв снаряда, и крыша выдерживала. Конечно, от прямого попадания спасения не было — но это обычные издержки войны, над которыми штабс-капитан был не властен и потому просто старался об этом не думать.

Проверяющих из различных штабов водили в расположение его роты.

Он обучал своих солдат умению пользоваться противогазом и доводил их до исступления, требуя автоматизма в надевании масок. Пару раз не выдерживал, и растяпы получали затрещины. Задним числом было стыдно за несдержанность, но офицерский гонор не позволял извиняться. Во время первой в их расположении газовой атаки можно было залюбоваться слаженностью движений солдат, когда по команде ротного они надели маски. Ни один не высунулся из окопа, желая из любопытства посмотреть, что это за газ такой. Не врут ли о его смертельных свойствах? Рота затаилась. Солдаты, подпустив к своим окопам австрийцев почти на бросок гранаты, по сигналу ракеты дружным залпом выкосили неприятеля, который шел в атаку, будучи уверенным, что увидит в русских окопах только трупы с разодранными ногтями глотками и выпученными глазами.

15

На участке его роты появился снайпер. Два прапорщика и три солдата были убиты, пока поняли, в чем дело. Первым делом Бекешев заставил роту закопаться в землю еще глубже. Когда захлюпала под ногами вода, он после крутого разговора с интендантом получил доски. Солдаты стали ходить по деревянным настилам почти в полный рост.

А Бекешев думал, как отомстить. Перископный обзор нейтральной полосы, изрытой воронками, забитой разным хламом и разлагающимися телами, ничего не дал. Штабс-капитан созвал в свой блиндаж «команду Бекешева» на совещание. С ними он безлунной ночью переходил реку и захватывал единственный мост, через который потом переправился весь полк, переползал через линию фронта, громил стоявшую в тылу батарею тяжелых орудий, которая им житья не давала, взрывал склад со снарядами, уничтожал газовое оборудование и «газовиков», вырезал пулеметные расчеты, притаскивал «языков» или штабные карты… Это никак не входило в его прямые обязанности, но закисать в насквозь продымленном от курения папирос и махорки блиндаже и тупо играть с офицерами в карты Дмитрий не мог. За исключением моста, когда он получил прямой приказ обеспечить его сохранность, все остальные вылазки совершались с молчаливого согласия батальонного командира, который высоко ставил своего ротного и знал, что на этом участке у него не будет неприятных неожиданностей. Все члены его команды были унтерами, Георгиевскими кавалерами, полностью верили своему командиру и готовы были исполнить даже грозящий верной смертью приказ. Он знал, что может опереться на каждого из них, как на подпирающую здание колонну.

Долго смолили цигарки, прикидывали так и этак — никто ничего путного не предложил, кроме приманки. Но когда над бруствером неторопливо поплыла офицерская фуражка, снайпер не клюнул. Напрасно самые зоркие через бинокли и перископы до рези в глазах всматривались в ничейную полосу.

А снайпер все кусал и откусывал от роты его солдат, ибо каждый его укус был смертелен. Гибли его солдаты! Гибли не в атаке, не в рукопашной, не в обороне, когда надо останавливать лавину сизых шинелей… Бекешев бесился.

— Я сам пойду на нейтралку, — в конце концов сказал он пластунам.

— Куды вы, вашбродь? — загомонили они. — Ну заляжете… а толку что…

— Он на ночь к своим уходит. Не лежит же он в норе сутками. Если ночью пойду и залягу перед их окопами, увижу его точку. День продержусь, а когда вернусь, мы с ним разберемся. Артиллерию подключим.

— Вашбродь, я пойду… — предложил унтер, у которого на груди тускло сверкали два Георгия.

— Я…

— Лучше я…