– Хорошо, – кивнула Барболка и замолчала. О чем она думала? Или о ком? Уставшая, растрепанная, молчаливая, она была в четыре, в восемь, в шестнадцать раз прекрасней приходящей к нему в снах красавицы.

Миклош вскочил на коня, принял из рук Калмана сакацкую господарку. Несколько часов на одной лошади и вечность врозь.

– Я скоро вернусь.

– Вернешься! – заголосила связанная мельничиха. Она больше не пряталась, не юлила. Зачем? Все равно на закате ждет костер. – Вернешься и останешься! Ой, останешься! Не в земле, не на земле!

– Замолчи! – зарычал мельник, – всех нас загубить хочешь! Не слухай ее, господарь, ведьма она. У, проклятая! Сожгут тебя и поделом! Золото ей занадобилось, работнички ей занадобились, а то жили мы плохо!

– Сказните ее! – рванулась к Матяшу красивая молодуха. – Гадюку треклятую!..

– Мармалюцу родной кровью кормила! – завыл и сын. – И нас бы не пожалела…

– А чего вас жалеть? – прошипела ведьма. – Плесенью были, плесенью сдохнете! А вот ты, Барбола, долго жить будешь. И меня помнить! Чтоб тебя за чужое били, за твое плевали, чтоб…

Миклош рванул повод, заорал, отползая в сторону мельник, кованые копыта обрушились на мельничиху, вколачивая подлые слова обратно в оскаленную пасть. Дико завизжала молодуха, что-то мерзкое свилось дымной струйкой, утекло в подпол, захрапел и прянул назад жеребец, лопнуло, раскатилось по ягодке рябиновое ожерелье, смешалось с поганой кровью. Барбола молчала, только руки вцепились в конскую гриву да билась на шее голубая жилка.

– Сжечь гадюку, – рявкнул Миклош, – да не на закате, а сейчас! Вместе с домом… А этих – в Колодцы, пусть с ними люди решают.

Часть третья

Brahms J. Hungarian Dance № 2 [11]

Глава 1

1

– Как красиво! – Сакацкая господарка набросила на плечи шаль с осенними листьями. Аполка вышивала ее для хозяйки осень и половину зимы, тщательно подбирая шелка. И угадала! В вишневом, оранжевом и коричневом Барбола стала еще красивее, жаль, муж не оценит. Пал Аполке тоже нравился, хоть она и не могла понять, что нашла чернокудрая красавица в седом витязе. Однажды агарийка спросила об этом мужа, тот задумался и сказал, что не знает, но любовь и на воде горит и в соломе гаснет. Может и так, но как было бы страшно, если б ее отдали не за Миклоша, а за Пала Карои.

Устыдившись своих мыслей, Аполка порывисто обняла подругу, та ответила недоуменным взглядом и улыбнулась. В черных глазах блеснули золотые искры, словно осенние листья на черной воде. В Сакаци про них с Барболой говорят, что они, словно весна с осенью, одна цветами да птицами хороша, другая – вином да яблоками. Миклош любит весну, Пал – осень, и все счастливы.

– Не хочу домой, – призналась Аполка, – так бы и не уезжала.

– И не уедешь, – тряхнула кудрями сакацкая гица, – Пал говорит, Матяш… Свекор твой пишет, чтоб не спешили вы. Боится Лукача из Алати отпускать.

– И правильно делает. – Миклош вечно так, подкрадется, как кот, и прыгнет. – Что мы в Агарии позабыли? Бабочек, так они и тут летают.

Любимый все помнит. Все! Старую акацию, ее признание, алую бабочку, нагадавшую им любовь… Аполка счастливо улыбнулась.

– Я Барболе шаль вышила. Тебе нравится?

– Как же иначе? – Миклош поцеловал жене руку, – эти пальчики творят чудеса, но к такой шали нужны серьги. У тебя – серебряные лани, а гице нужны золотые лисицы! Аполка, подарим Барболе рубины?

– Не надо, – замотала головой подруга, – не люблю я золото.

– Эх, ты, пасечница! Тебе волю дай, ты в рябиновых бусах ходить станешь, – Миклош чмокнул жену в щеку. – Пойду, отпишу отцу, что мы остаемся, и про серьги не забуду.