Разгоряченная вином, возбужденная надеждою на возможность возвратить потерянное счастье, трепещущая от страстных ощущений, Параша превзошла самую себя в этой пляске, исполненной одними сладострастными движениями. Весь пыл и зной, всю негу и упоение страсти умела она передать своей безыскусственной мимикой, бывали мгновения, когда казалось она упадет и задохнется под влиянием передаваемого ею ощущения, глаза ее горели и метали искры, она дрожала как лист, изгибалась и трепетала, как гибкая ива под дуновением ветра. Каждый нерв, каждая фибра ее тела, казалось, говорили какое чувство клокочет в этой крови, чем полно или чего требует это сердце. У многих зрителей захватывало дух от восторга, некоторые не в силах были сидеть и вскакивали с своих мест; один только человек оставался холоден и спокоен, хотя и смотрел на плясунью с довольной улыбкой. И это был тот, кто зажег, или, по крайней мере, раздул этот огонь, кем была возбуждена и кому принадлежала эта страсть, для кого она только и выражалась. Он был пресыщен этою красотою и этою страстью. Он ничего уже не находил в них нового и привлекательного: они надоели ему. В иные минуты казалось, что одушевление Параши сообщалось ему: глаза его загорались и лицо оживлялось, но он ни единым движением не позволял выразиться своему восторгу: на дне души его лежало какое-то отвращение к несчастной женщине и как будто боязнь снова увлечься ею.

Вдруг Рыбинский что-то вспомнил, подозвал к себе Осташкова и шепнул ему на ухо несколько слов. Тот проворно вышел вон и чрез несколько минут возвратился, сопровождая Юлию Васильевну, которая села рядом с Рыбинским.

– Я вспомнил, что вам хотелось посмотреть, как пляшет Параша, и нарочно послал за вами, – сказал он ей. – Видите: она не только жива, но еще вон с каким увлечением действует… Эта порода живуча… А не правда ли, ведь славно пляшет?…

– Отлично… Только…

– Что?

– Сказать правду?

– О, сколько угодно…

– Не хороши манеры и самая пляска не совсем прилична… Очень уж выразительна… Совестно смотреть…

– Она, бедная, употребляет сегодня все свои силы, чтобы отличиться… Чувствует ли она, что пляшет в последний раз передо мною и в моем доме?… Сегодня в ночь ее уже не будет здесь…

– Несмотря даже на то, что она так хорошо пляшет?…

– Я не хочу, чтобы одно маленькое сердечко, очень дорогое для меня, страдало от ревности, хоть и понапрасну. Я решился устранить мнимую соперницу…

Юлия Васильевна презрительно улыбнулась и взглянула на Парашу.

– Куда же ты денешь ее…

В эту минуту Параша, до сих пор увлеченная пляскою и не замечавшая присутствия Юлии Васильевны, вдруг увидела ее возле своего господина. Она увидела, как они ласково, дружелюбию разговаривали между собою, заметила, что Рыбинский не обращал не нее внимания, а Юлия Васильевна с презрением смотрела на нее. Все очарование, весь экстаз, все надежды в одно мгновение потухли в душе Параши. Она побледнела как полотно и вдруг неподвижно остановилась, среди самого разгара песни и пляски. Зрителей удивила эта неожиданная остановка, эта бледность.

– Что же ты, Параша?… Пляши!.. – приказывал Рыбинский.

– Погодите, ей надо дать отдохнуть: она устала… Посмотрите, как побледнела… – говорил кто-то из гостей.

– А, устала!.. Ну, так дайте ей шампанского… Она выпьет, и опять соберется с силами… Э, Прасковья, устарела: стала уставать!.. – сказал Рыбинский.

Слуга подал Параше стакан шампанского, но она не приняла его.

– Что же ты не пьешь, Параша, выпей, милая… Это тебя освежит!.. – говорили ей с разных сторон.

Но она никого не слушала, никому не отвечала. Пение прекратилось само собою.

– Она увидела меня и не хочет более плясать… – сказала Кострицкая Рыбинскому.

– Ну, что же вы стали? Пойте… Прасковья, пляши же… – приказывал он, возвышая голос.

Песенники снова затянули песню, но Параша, как статуя, стояла на одном и том же месте, не спуская глаз с Кострицкой. Рыбинский подошел к ней.

– Послушай: станешь ты плясать или нет? – спросил он ее грозным полушепотом.

– Не стану… не могу!.. – отвечала Параша с тяжелым вздохом, близким к стону. – Нет, не могу я плясать для нее…

– Так помни же ты, что я сказал тебе давеча… Пошла вон отсюда… Не жди же от меня никакой милости…

Параша готова была упасть и зарыдать. Рыбинский заметил это.

– Эй, – вскричал он людям, – выведите ее, с ней дурно сейчас сделается…

Измученную, усталую, убитую, ее вынесли почти на руках.

– Ну, цыгане, плясать: эй Петр, Дуняша, нуте-ка вы…

Песня снова потянулась, цыгане начали пляску, гости несколько времени поговорили о Параше, потом занялись новыми плясунами, – и никто не догадался, какая страшная драма совершилась на их глазах, никто не пожалел бедной Параши.

Рыбинский предложил Юлии Васильевне проводить ее до павильона, где танцевали…

В ту же ночь на рассвете Парашу, вместе с обеими ее детьми, посадили в телегу и увезли по приказанию барина в одну из самых отдаленных и глухих деревень его.

VI