Читаем Бедные дворяне полностью

Удивленная и испуганная Сашенька вышла из гостиной тихими шагами. В уме ее как будто врезались слова, что отец ее мерзавец, ябедник. Она побежала рассказывать об этом Уляшке, которая помогла ей уразуметь эти слова.

Целый день Юлия Васильевна искала случая остаться наедине с Рыбинским, но случай, как назло, не представлялся. На другой день, однако, она улучила удобную минуту, когда муж ушел куда-то, и вошла в кабинет к Рыбинскому. Он что-то писал.

– Послушай, Поль, – сказала она с упреком, садясь возле него. – Ты нынче просто бегаешь от меня…

– С чего это ты взяла, Юлия, ты видишь как я занят…

– Но, мне кажется, прежде всех занятий тебе следовало бы успокоить меня… Ты знаешь, что я вынесла в эти дни по твоей милости… Ты должен бы был бросить все твои дела и подумать прежде всего обо мне…

– Ну, извините, Юлия Васильевна, вы меня должны знать… Вам должно быть известно, что я не способен на такое самоотвержение, чтобы бросать все свои дела при подобных обстоятельствах, когда на карте поставлена моя честь и мое самолюбие… Я не мальчик, а сорокалетний мужчина… И я никак не ожидать, чтобы вы стали требовать от меня подобных пожертвований… Я слыхал, что любящие женщины неспособны на такие эгоистические требования…

– Поль, я вижу, ты начинаешь охладевать ко мне… Я тебе начинаю так же надоедать, как Парашка…

– Если женщина упорно держится за какую-нибудь фантазию, так эта фантазия наконец начинает казаться ей действительностью… Это вещь известная… Ты постоянно думаешь только о том, что я должен охладеть к тебе, и вот уже тебе начинает казаться, что я охладел в самом деле… Но это скучно, Юлия… Я тебе говорил несколько раз, что живу только для настоящей минуты, в будущее никогда не заглядываю и никогда не ручаюсь за него… Поверь мне, что если я к тебе охладею, так ты не в силах будешь удержать меня никакими упреками… Независимость для меня дороже всего…

– Но ты подумал ли когда-нибудь о том, что будет со мною, если ты разлюбишь меня…

– Не думал и не хочу думать…

– Я умру либо сойду с ума, – сказала Юлия Васильевна сантиментально.

– Ах, Юлия, признаюсь тебе откровенно: вот подобными фразами ты можешь охладить меня. Я люблю жизнь, веселье, радость в лице женщины… Сентиментальность и нытье не в моем вкусе: они мне противны.

– Но ты забываешь, Поль, что я по твоей милости оскандализирована пред целым обществом: от меня все отворачиваются, мне не кланяются, меня оскорбляют публично по твоей милости…

– Погоди вот немножко: дай мне только победить моих врагов – и, поверь – к тебе возвратятся и уважение, и внимание общества… Я знаю этот мирок.

– Ну а если этого не случится?… Каково будет мое положение?… Ты только подумай об этом…

– Но послушай, Юлия… Чего же ты наконец хочешь от меня?

– Побольше любви и внимания… Дай мне наконец уверенность, что я не игрушка твоя на одну минуту, что ты никогда меня не бросишь…

– Никогда!.. Каково словцо!.. И это говорит женщина, которая была влюблена в своего мужа, а потом возненавидела его… Ведь ты тоже давала ему клятвы в самой любви… А велика ли была эта вечность?…

– Но он никогда так не страдал за меня, как я за тебя; я никогда не чувствовала такой обязанности постоянно любить его, как должен ты чувствовать теперь, после всего что случилось… Наконец, я не знала, что он сделается таким пьяницей и так охладеет ко мне…

– Ну, почему же ты знаешь, что я не утрачу некогда всех своих достоинств в твоих глазах?… Вот тебе начинает представляться, что я охлаждаюсь в чувствах к тебе… Слово-то ведь какое выдумали: насилу выговоришь!.. Ну, следовательно, и ты должна охладеть…

– Ты шутишь, ты смеешься на до мной, Поль…

Юлия Васильевна заплакала.

– Браво, уж и слезы на сцену… Нет, Юлия Васильевна, пожалуйста… Мы начинаем вести себя, как мальчишки. Кончите это, если не хотите сами испортить наших отношений…

– Ну, ну… Изволь, я успокою тебя: не стану ни плакать, ни говорить тебе о том, что чувствую, что меня мучит, только не переставай любить меня. – Юлия Васильевна обвила руками его шею.

– Ну вот так лучше, только дай мне время… Нужно писать, да того и смотри – кто-нибудь войдет…

– Что же ты мне не расскажешь, в чем состоит донос на тебя?

– Э, мой ангел, это мерзость, о которой не стоит говорить… И слуха твоего сквернить не хочу…

– Ты опять что-то скрываешь от меня… Тебе совестно мне признаться… Верно, есть в этом доносе правда?

Рыбинский нахмурился. Эта продолжительная беседа на одну и ту же тему надоела ему; привязчивость Юлии Васильевны делалась ему противна, но он сдержал себя, чтобы не сказать чего-нибудь слишком грубого.

– Правда или нет – это все равно, – сказал он довольно сухо, – только совеститься и скрывать мне нечего, потому что это известно всему городу; и если тебя мучит любопытство, то ты можешь узнать все от первого встречного… Но я тебе повторяю, что не хочу оскорблять твоего слуха, передавая те мерзости, в которых меня обвиняют… Ну, однако, поди, пожалуйста, Юлия… Мне некогда… Да и право, муж войдет… Нехорошо…

– Ну, ну, уйду… Только не сердись и поцелуй меня…