«Милостивый государь, – писал он. – Ваше неуместное вмешательство в семейные дрязги вашего меньшего брата (как вы его называете), дворянина Осташкова, и последовавшее затем еще более неуместное письмо по этому поводу ко мне не заслуживали бы по-настоящему ни внимания, ни ответа. И если я беру труд отвечать вам, то единственно только для того, чтобы письменно объяснить вам, что подобное письмо можно бы счесть дерзостью, если бы оно было написано кем-нибудь другим, а не вами, и что я нисколько не намерен беспокоить себя разбором тех дрязг, которые вас так интересуют. И потому предоставляю вам полную свободу быть защитником прав вашего угнетенного брата и обращаться с вашими представлениями к тем лицам, у которых вы пользуетесь кредитом; а меня прошу на будущее время от них избавить».

– Вот, возьми это письмо и сейчас же отправляйся с ним к Паленову, – говорил Рыбинский, отдавая Осташкову письмо.

– Батюшка… благодетель… простите вы меня! – ныл Осташков жалобным голосом.

– Я в этом письме делаю распоряжение по твоему делу… Не смей же мне надоедать больше… Ну, отправляйся сейчас… Тебе здесь делать больше нечего… Сейчас же поезжай, чтобы я тебя не видел…

Осташков не знал, что думать, хотел изловить и поцеловать ручку Рыбинского, но тот не дал и показал на дверь. Никеша вышел, не поспел даже зайти к Сашеньке и отправился в обратный путь.

Сашенька, увидя поутру свою новую мамашу, рассказала ей, что у нее был ее тятя. Юлия Васильевна захотела видеть его, но Осташкова уже не было: он уехал. Удивленная этим быстрым отъездом, она сообщила о нем Рыбинскому, в присутствии Саши, и тот рассказал ей всю историю своего свидания с ним и прочитал письмо Паленова. Рыбинский очень комично передразнивал Осташкова, и Юлия Васильевна весело смеялась над ним; вместе с нею смеялась над отцом и Сашенька.

– Какой тятька смешной! – говорила она.

– И ты бы, дурочка, была такая же смешная, если бы жила с ним, а не у меня, – отвечала Юлия Васильевна.

А между тем бедный Осташков тащился на своем усталом бурке, который так же, как и хозяин, уныло опустив голову, бежал и не мог понять, зачем его гоняют взад да вперед почти без отдыха.

IV

Когда Осташков, приехав к Паленову, рассказал ему подробно о своем свидании с предводителем и когда Николай Андреич прочитал привезенный ему ответ на его послание, бешенство овладело его душою.

– Я ему докажу… Я ему покажу!.. – кричал Паленов, неистово теребя свой собственный хохол на голове, за неимением под руками чужого. Он бегал по комнате, пинал ногами мебель, бросал на пол смятое в комок письмо предводителя, топтал его ногами, потом снова поднимал, перечитывал, опять мял и бросал на пол.

– Я ему покажу себя… Он меня узнает… – продолжал Паленов в азарте. – Я к губернатору напишу… к министру напишу… Я поставлю на своем… Я его выучу… Я это письмо буду везде читать… На всю губернию его ославлю… Я его в подлиннике к министру представлю…

И он снова поднимал я разглядывал роковое письмо.

– Как… Он решается оскорбить дворянина… такого дворянина, как я… Он думает, что это ему так пройдет… что я не сумею вступиться за себя… Нет, он увидит… он узнает меня… Я на выборах осрамлю его… Я выведу на свежую воду все его гадости…

– Что же мне теперь с своим-то горем делать, батюшка Николай Андреич?… Ведь приходится с голода помирать… – осмелился наконец проговорить Осташков, улучив минутку, когда Паленов умолк и от усталости бросился на диван. – Не оставьте, благодетель, помогите… Теперь на вас одних надежда… Без вас придется пропадать…

Никеша со слезами поклонился в ноги Паленову.

– Не кланяйся, братец, не кланяйся, Осташков… Не терзай меня…

– На кого же мне, батюшка, теперь надеяться… К кому прислониться… В ком защиты искать?… Предводитель от меня отказывается… значит, уж я должен жив умирать… Значит, пропадать мне приходится… Кто за меня теперь вступится?… Кто защитит меня с малыми детьми?…

– Я тебя защищу. На меня одного надейся… Вели лошадей закладывать: я сейчас вместе с тобой поеду к тебе и постращаю твоих… Они должны меня послушаться…

– Ах, батюшка, благодетель… не оставьте… Велики ваши милости… Велико ваше для меня беспокойство…

– Ничего… ничего… поедем… Вели закладывать… Я покажу этому подлецу, что я и без него могу сделать что захочу… А потом я приеду в губернский город… Непременно губернатору покажу его письмо… и расскажу, как он исполняет свои обязанности… Вели же закладывать лошадей… Скажи, чтобы четверню в коляску…

– Батюшка… Николай Андреич… осмелюсь я только доложить… Моя-то лошаденка очень пристала… не побежит за вашими…

– Да ты и не бери свою… Оставь здесь, пусть отдохнет… поедем со мной… А потом воротимся, тебе надобно будет опять ехать в город… Я хочу твоего сына отдать в уездное училище, так тебе нужно будет приискать ему в городе квартиру… За содержание я заплачу…

– Ах, батюшка…

– Ну, ну, не благодари… После… Я не Рыбинский… Если я делаю добро, так для добра, а не из самолюбия… Поди же, скажи там… Да пошли ко мне Абрама…