– Ну так вот что можно сделать: продайте несколько десятин леса на сруб… Нам ведь нужны деньги теперь только на устройство мельницы всего тысячи четыре… Ну моих две, да две ваших… А покупателей я вам сейчас найду.

– Вот это дело…

– Так, значит, идет?

– Идет.

– Браво… Великое счастье иметь дело с людьми умными и учеными. Извольте-ка столковаться в несколько-то минут с нашими оболтусами. Попробуйте… Ах ученье, ученье – воистину свет!.. А что, где чаш ученый муж Осташков: что он поделывает?…

– А вот пойдемте обедать: увидим и его… Вот, батюшка, голова-то: я в жизнь свою не видал человека тупее его… Решительно ничего не понимает.

– Нет, послушайте: вы, право, не так с ним обращаетесь… Он, ведь страшный лентяй и тунеядец… Он привык ничего не делать, шляться по господским домам и есть даром чужой хлеб… Вот он и здесь у вас думает, что пришел гостить, а на ученье смотрит как на шутку… Вы же его балуете… Нет, вы мне позвольте только, дайте волю: я его припугну хорошенько… Только не мешайте мне… Вы посмотрите, что дело пойдет гораздо лучше…

– Ничего не будет…

– А вот увидите.

Тарханов был весел, в самом хорошем расположении духа, и за обедом напал на бедного Осташкова с ожесточением.

– Что, великий муж, как твое ученье? – спросил он его.

– Плохо, Иван Петрович… – уныло отвечал Осташков.

– Отчего же это: плохо? Ленишься, тунеядничаешь?… Тебе не совестно, что Аркадий Степаныч беспокоится для тебя, занимается с тобой… Своей пользы не понимаешь?… Добра, которое тебе делают, не ценишь?…

– Как не понимать и не ценить, Иван Петрович… Кажется, от стыда сгорел, глаза бы не глядели… Да что же мне делать, коли понятия нет… Видно, года мои ушли…

– Врешь: понятия нет… Небось умеешь по помещикам ходить да милости, подаяния выпрашивать… Это умеешь, на это станет понятия… Как бы в тебе совесть была, не стал бы чужой хлеб есть даром… Кусок-бы в горло не пошел… А ты видишь как уплетаешь… Что, добрый человек нашелся, кормит тебя, так ты и рад. Нарочно, чай, притворяется, что не понимаешь, чтобы подольше пожить на хлебах Аркадия Степаныча… А еще дворянин… Э, бессовестный…

– Помилуйте, Иван Петрович, – отвечал Осташков с глазами, полными слез, – да, кажется, я на Аркадия-то Степаныча зрить не могу… уж до еды ли мне… Кажется бы, самого-то себя куда бы ни на есть, в щель какую запихал… Да что же мне с собой делать, коли Господь обидел…

– Полно, полно… Ты передо мной эти лясы не точи… знаю я тебя… Это все от того, что Аркадий Степаныч смотрит на тебя, как на человека… как на благородного в самом деле, дворянина… Вот ты и прикидываешься дурачком… А вот погоди: теперь я тебя в руки возьму… Мне Аркадий Степаныч дал над тобой волю. И вот тебе мое слово: я завтра опять приеду сюда, и если ты опять не будешь понимать, просто выпорю, стащу на конюшню и выдеру… для твоей же пользы выпорю… Слышишь… ты меня знаешь… У меня, брат, станет духу, коли сказал… Помни же это… Смотри… Как не станешь понимать, так и на конюшню… У меня будешь понимать: откуда что возьмется… Помни же. Я попусту говорить не люблю…

Осташков знал Тарханова за человека наглого, способного на всякую дерзость, и нисколько не усомнился в возможности того, чем он угрожал ему. Не смея возражать, он взглянул робко на Кареева, надеясь на его лице прочитать себе защиту, но Кареев сидел мрачный и сердитый… Сердце у Никеши замерло и сжалось тоскою. Он не смел поднять глаз и ничего почти не ел за обедом. После обеда он старался скрыться от взглядов Тарханова. Угроза не выходила из его отуманенной головы. Целый день пробродил он, как шальной, и ночью не мог уснуть. Тоска обуяла его душу. Чем свет, на заре, когда в доме Кареева все еще спали, он поднялся с постели и, не зная, что делать с собою, на что решиться, связал в узелок все свое платье и тайком, как вор, выбрался из дома, из усадьбы, за околицу… Тут он остановился в нерешимости, что делать?… Уйти, не простившись с хозяином, не поблагодаривши за хлеб-соль, нехорошо… Объявить Карееву, что хочет уйти домой, – пожалуй, не отпустит, остановит; а остаться, видимое дело: наука не дастся, приедет этот разбойник Тарханов, не уйти от стыда: высечет… Что делать?… И уйдешь… а как после покажешься Паленову, что скажешь?… Не поверит, что грамота не далась, скажет: лень одолела… Пожалуй, милостей лишишься… Ах ты Боже мой… Как быть… Да нет, уж что не будет, а уж лучше уйти от беды, что висит на носу… Вот нанесла нелегкая человека!.. И Никеша поплелся к дому унылый, разбитый, огорченный, в самом скверном, тяжелом расположении духа…

X