– Право же, договорились! Мы сочли бы, что оскорбили вас, отказавшись от столь сердечного приглашения – сказал Эспэн де Лион. – Надеюсь, вы со мной согласны, мессир Жан?

– Тем более согласен, что мы побеспокоим вас совсем ненадолго, – заметил казначей аббатства Шиме.

– Почему же? – спросил неизвестный рыцарь.

– Утром мы едем в По.

– Верно говорят, всегда знаешь, когда приедешь, не знаешь, когда выедешь, – сказал рыцарь.

– Нас ожидают при дворе графа Гастона Феба.

– И ничто вас не сможет так заинтересовать, чтобы вы задержались на неделю? – спросил рыцарь.

– Ничто, кроме очень поучительной и очень интересной истории, – ответил Эспэн де Лион.

– К тому же я вряд ли смогу не сдержать слова, данного его милости графу де Фуа, – прибавил летописец.

– Мессир Жан Фруассар, недавно в Ларрском проходе вы сказали, что охотно отдали бы аббатство в Шиме тому, кто расскажет вам о приключениях бастарда де Молеона, – продолжал неизвестный рыцарь.

– Как, разве я это сказал? Откуда вам это известно?

– Вы забыли, что я читал «Ave» на могиле Монаха и мог слышать все, что вы говорили.

– Вот что значит бросать слова на ветер, мессир Жан Фруассар, – со смехом заметил Эспэн де Лион. – За них вы поплатитесь вашим аббатством.

– Клянусь мессой, господин рыцарь, – сказал Фруассар, – сдается мне, что я попал в точку: именно вы знаете эту историю.

– Вы не ошибаетесь, – ответил рыцарь. – Никто не знает и не расскажет ее лучше меня.

– Начиная с той минуты, как де Молеон убил Монаха из Лурда, и до того дня, когда он лишился кисти? – спросил Эспэн.

– Да.

– И во что же мне это обойдется? – осведомился Фруассар, который, сгорая от любопытства услышать эту историю, все же начал сожалеть, что пообещал за нее свое аббатство.

– В неделю времени, господин аббат, – успокоил его неизвестный рыцарь. – Да и то вы вряд ли успеете за это время подробно записать на пергаменте все, о чем я вам расскажу.

– Мне помнится, бастард де Молеон поклялся, что никто никогда не узнает этой истории, – заметил Фруассар.

– До тех пор, пока не найдет летописца, достойного запечатлеть ее. Теперь, мессир Жан, у него нет больше причин ее утаивать.

– В таком случае, почему бы вам самому не записать ее? – спросил Фруассар.

– Потому что есть одна большая помеха, – улыбнулся рыцарь.

– Какая же? – поинтересовался мессир Эспэн де Лион.

– Вот такая, – ответил рыцарь, приподняв левой рукой правый рукав платья и положив на стол изувеченную руку с железным зажимом вместо ладони.

– Господи Иисусе! – задрожав от радости, воскликнул Фруассар. – Так, значит, вы…

– …бастард де Молеон собственной персоной, кого также называют Аженор с железной рукой.

– И вы расскажете мне вашу историю? – спросил Фруассар с волнением и надеждой.

– Сразу же после ужина, – пообещал рыцарь.

– Прекрасно, – потирая руки, сказал Фруассар. – Вы были правы, мессир Эспэн де Лион, монсеньер Гастон Феб подождет.

И после ужина бастард де Молеон, выполняя свое обещание, начал рассказывать мессиру Жану Фруассару историю, которую вам предстоит прочитать; мы позаимствовали ее из одной неопубликованной рукописи, лишь взяв на себя труд изменить в повествовании первое лицо на третье.

II. О том, как между Пиньелом и Коимброй Бастард де Молеон повстречался с мавром, у которого спросил дорогу, а тот проехал мимо, не дав ответа

Чудесным июньским утром 1361 года всякий, кто отважился бы блуждать по равнинам Португалии в сорокаградусную жару, мог видеть, как по дороге из Пиньела в Коимбру едет верхом фигура, за описание которой наши современники будут нам признательны.

Это был не человек, а полный набор рыцарских доспехов, состоявший из шлема, лат, наручей и набедренников, копья в руке и маленького висевшего на шее щита; над всей этой грудой железа развевался султан из красных перьев, над которым сверкал наконечник копья.

Эти доспехи прочно сидели на коне, у которого разглядеть лишь можно было его черные ноги и сверкающие глаза, ибо, подобно своему хозяину, он исчезал под боевой броней, покрытой сверху белой попоной, отороченной красным сукном. Время от времени благородное животное встряхивало головой и ржало, больше из ярости, чем от боли: значит, слепень пробрался под складки тяжелого панциря и нещадно его жалил.

Всадник же прямо и твердо держал стремена, словно прикованный к седлу; казалось, он с гордостью бросает вызов этой жгучей жаре, которая обрушивалась с багрового неба, воспламеняя воздух и иссушая траву. Многие – никто не упрекнул бы их за это в изнеженности – позволили бы себе поднять решетчатое забрало, которое превращало шлем в сушилку, но по уверенному виду, благородной невозмутимости рыцаря было ясно, что он даже в пустыне щеголяет силой своего характера и стойкостью перед тяготами воинского ремесла.