Великолепный панцирь с золотой насечкой эллинской работы (теперь бы мы называли его кирасой), подчеркивал внушительные мышцы, вызолоченный шлем с плоским верхом, чем-то напоминающий царскую китару, выгодно оттенял длинные вьющиеся волосы цвета старой меди; на бронзовых поножах таращила безумные глаза вычеканенная Горгона с волосами из змей. У боевого пояса с приклепанными железными пластинами висели персидский меч-акинак в дорогих ножнах и широкий короткий кинжал, эллинский паразонион, с лезвием в виде бычьего языка. Кроме этого у Митридата был овальный греческий щит с двумя отверстиями по краям, чтобы при отражении удара можно было высмотреть уязвимое место противника, и короткая ухватистая палка с цепью, к концу которой крепился массивный железный шар с шипами, своего рода кистень, оружие арменийцев, с виду простое и не вызывающее уважения, но в бою раскалывающее шлемы словно перезрелые орехи. Алый плащ с нашитыми на нем золотыми бляшками больше походил на палудамент полководца, нежели на одежду отпрыска купеческой семьи, каким знали Митридата в Пантикапее, что вызвало среди местной знати недоумение, граничащее с негодованием – по их понятиям он был одет явно не по чину.

Облачение Савмака по сравнению с остальными участниками поединка особо не впечатляло. Конечно, пластинчатый эллинский панцирь, и железный скифский шлем, по форме напоминающий обычный войлочный колпак, но сверху украшенный литым изображением головы сокола, и два акинака в дорогих ножнах, окованных золотыми пластинами, стоили немало. А если к этому перечню добавить голубой плащ с золотой фибулой, парчовые шаровары и скифский щит в виде полумесяца с приклепанным в центре изображением Священного Оленя, чеканенным из золотого листа, то наряд Савмака стоил не дешевле облачения понтийского царевича. Но он по понятиям пантикапейцев считался «своим», а значит и разговоров о нем было поменьше, несмотря на его прошлые заслуги и нынешний высокий сан преемника Перисада. Мало того, среди зрителей находились и те, кто страстно желали увидеть неожиданно возвысившегося варвара на погребальной колеснице. Единственным ценным имуществом у Савмака, с точки зрения весьма искушенных знатоков конного дела, был его саврасый полукровка, пусть уже и укрощенный, но не потерявший устрашающе-дикого облика гривастый жеребец. Впрочем, так думал и сам юноша. Ко всему этому можно еще добавить непритязательное с виду оружие: тяжелый бронзовый клевец, или чекан, с навершием в виде головы Священного Орла, древнего тотема скифского царского рода, скорее служивший признаком высокого сана юноши, нежели орудием для настоящего поединка. Савмаку вручил его после похорон отца глава скифских старейшин, тем самым подтвердив право юноши на царский титул в случае смерти братьев.

И уж вовсе никто не мог видеть спрятанный под железной броней и холщевой рубахой золотой оберег на прочном кожаном гайтане, – лучезарную голову бога Гелиоса. Эта литая бляшка была для царевича дороже всего на свете, так как к ней прикасалась рука Ксено. Правда, с того памятного пира, послужившего причиной нынешнего ристалища, он больше не видел красавицу, но разыскавшая его в уединенной бухточке Анея наговорила ему столько любезностей и ласковых слов по поручению своей госпожи, что у бедного юноши от счастья закружилась голова.

Потому Савмак, казавшийся столь сдержанным с виду, в глубине души рвался в бой с неистовым стремлением молодого сокола, впервые попавшего на большую охоту. Юноша знал, что где-то среди зрителей сидит и его возлюбленная…

ГЛАВА 10

Мы оставили ристалище, когда над гипподромом подобно горному обвалу громыхнула первая сшибка поединщиков. Некоторое время из-за пыли, поднятой копытами коней, зрители не могли толком разобрать, чей верх. На вскоре бойцы, как было согласовано ранее, разби– лись на пары и разъехались в стороны, и взору пантикапейцев предстала такая ожесточенная и яростная рубка, которую просто трудно описать обычными словами. Звериный рев, вырывающийся из глотки Варгадака, грохот железа о щиты, неистовое ржание и визг ошалевших жеребцов – весь этот ужасающий ураган звуков обрушился на затаивших дыхание зрителей с таким напором, что некоторые степенные матроны и слабо-нервные девицы даже потеряли сознание. Впрочем, если честно, то ненадолго – нюхательная соль и подогретое вино с пряностями возвратили их к действительности настолько быстро, что эту извинительную слабость успели заметить лишь слуги; отцам же и попечителям добропорядочных семейств, как вы, надеюсь, понимаете, было не до этого – их глаза приковала арена.