Читаем Башня Ворона полностью

Я много веков провел в неподвижном созерцании и научился различать обыденное. Мне довелось повидать немало яростных бурь. Чувствовать отголоски далеких землетрясений и вулканов. Но сейчас все было иначе. Впервые на моей памяти я ощутил страх.

Постепенно битва – а это была именно она – переместилась дальше. Однако зрелище потрясло меня до глубины души, заставив гадать, что это и повторится ли оно вновь.

Так я впервые узрел богов (не считая себя, конечно), хотя и не догадывался об этом. Все случилось так внезапно, так стремительно и напугало настолько, что я, вопреки обыкновению, начал целенаправленно озираться по сторонам, силясь постичь произошедшее.

Столетия спустя найдутся люди, готовые растолковать мое предназначение и обозначить мою истинную сущность. Собственно, с этим справились первые встречные. Однако в ту эпоху людей еще не существовало.

Удивлен? Принято считать, что боги не могли появиться вперед людей, ведь мы кормимся вашими подношениями и молитвами. Какой бог протянет на голодном пайке, без источника энергии?

Не знаю, за счет чего выживал. Знаю лишь, что выжил. До сих пор задаюсь вопросом, откуда виденные мною воинствующие боги черпали силы, чтобы передвигаться и крушить все на своем пути. Тем не менее откуда-то черпали – и не только они, но и многие другие, о ком мне довелось проведать лишь спустя много-много лет. Когда большинство из них канули в небытие. Даже сейчас у некоторых богов сохранился суеверный страх перед Древними. Поговаривают, кое-кто из Древних здравствует по сей день. Невероятно могущественные, неуязвимые, по слухам, они способны воскрешать мертвых.

Впрочем, выяснилось все это многим позже. Пока я, незыблемый, наблюдал и предавался раздумьям, твари подле меня преображались; менялись растения, деревья. Мало-помалу трава вытеснила мох, появились первые цветы.

И птицы, хотя я и вообразить не мог, насколько они усложнят мне жизнь в будущем.

Уверен, ничто не помешало бы мне презреть оседлость и, по примеру других богов, странствовать по белу свету. Однако меня никогда не тянуло к перемене мест. Мне нравилось греться на солнышке, в ту пору сиявшему надо мной, – я радовался ему, наслаждался теплом, любовался закатами и восходами; месяц за месяцем оно перемещается по дуге в безоблачном небе. Любовался звездами, прочерчивающими ночную мглу, редкими кометами, ослепительными хвостами метеоров. Я жаждал познать других богов – познать, но не приобщиться к ним.

Я по-прежнему был абсолютно, безраздельно одинок. И в полном одиночестве любовался звездами – известно ли тебе, что помимо еженощной и годичной траектории у них имеется иной, более медленный цикл? Очень, очень медленный; с каким упоением я наблюдал за ним, пока мое одиночество не осквернили.

Но прежде меня сковало льдом. Не только меня, но и все вокруг. Казалось, мир навсегда превратился в ледник. Но постепенно лед начал таять. Мерзлая толща сровняла с землей мой давний пригорок и высившийся напротив него полуразрушенный холм, но, отступая, она оставляла после себя новые склоны из мелких камушков, валунов и грязи.

Очутившись поверх такой насыпи, я принялся гадать, что это было. Почему меня не расплющило необъятным ледяным пластом, почему не погребло под наметенными за столько веков завалами? Я удержался на поверхности и теперь покоился на новеньком округлом холме, а вокруг волнами разбегалась поросшая травой, без единого деревца степь.

Я не хотел покоиться подо льдом, и этого не произошло. В прошлом мне не хотелось прозябать на океанском дне, все глубже увязая в иле, и этого тоже не случилось. Замыслив что-либо, я начинал действовать, но так аккуратно и ненавязчиво, что сам этого не замечал.

Однажды ночью, пока я предавался раздумьям, небо прорезал огненный шар – ослепительный, ярче всех виденных мною звезд и комет. Он исчез где-то на западе, и вскоре по земле прокатилась ударная волна.

Сверху хлынул поток земли, грязи, воды и пыли, потянуло гарью. Солнце надолго заволокло туманом и дымом, а горизонт еще дольше тонул во мгле.

То было поистине знаменательное событие, однако подлинный его масштаб я осознал многим позже, когда впервые узрел людей.

Облаченные в оленьи шкуры, расшитые костями, камушками и раковинами, вооруженные костяными и деревянными копьями с заостренными сланцевыми наконечниками, они охотились на северных оленей и лосей. Сопровождали их, как мне чудилось, волки; потом, разумеется, выяснилось, что никакие это не волки, а их далекие-далекие потомки.

Люди разбили лагерь у подножия моего холма, развели огонь, опустошили заплечные сумки с грибами, ягодами и прочей снедью, собранной по пути. Одни стряпали, другие поддерживали костер, третьи исследовали топкие берега реки, лениво петлявшей по степи.

Какой-то человек взобрался по склону и обратился ко мне. Я ни капли не удивился, поскольку не придал этому значения. Звери осаждали меня постоянно, чтобы сделать свои звериные дела, поэтому я не удостаивал двуногих животных вниманием, пока человек не плеснул молока к моему основанию.