Читаем Башня у моря полностью

Можно подумать, что шотландец Макгоуан знает, что такое тирания, но он принадлежал к тем шотландцам, которые заслужили для своей страны плохую репутацию среди ирландцев. Он бы свою собственную мать продал, если бы мог получить от этого выгоду. Жаждал он только денег, даже если ради них ему всю жизнь и приходилось пресмыкаться перед саксонцами.

Хью Макгоуан – мой враг, моя Немезида, и Сары тоже, человек, который управлял Кашельмарой и не пускал ее ко мне все те месяцы, что я провел в Америке. Я тогда не знал, насколько он затерроризировал ее с тех пор, как начал заправлять делами в Кашельмаре. Если бы знал, то ни за что не отпустил бы ее назад в этот дом.

Но она вернулась, а я отправился в Америку. Много дней провел на пароходе, переполненном, как Ноев ковчег. Будучи беглецом, я старался не привлекать к себе внимания, путешествуя как пассажир третьего класса на приличном пароходе.

Когда я вернулся в Голуэй, мои друзья в Кладдахе переправили меня в Куинстаун и провели на борт жуткой старой посудины. Бог ты мой, за неделю пути по океану я покрылся такой коростой грязи, так изголодался и с желудком стало так плохо, что уже решил, никогда больше не увижу земли! Но я не умер, а когда снова оказался на суше в Касл-Гардене и мне стали грозить отправкой в больницу для иммигрантов, тут же чудесным образом выздоровел. Про больницы я все знал. Больницы – это такие места, где заражаешься лихорадкой и умираешь. Так я выбрался из Касл-Гардена, отделался от всех жуликов, которые собирались здесь, чтобы облапошивать новоприбывших, оттолкнул всякого рода побирушек, которые выпрашивали милостыню, нашел каким-то образом ночлежку, где смог отлежаться, пока мне не станет лучше.

Три раза, пока я спал, у меня чуть не украли мои деньги. Не знаю ни одного другого места, как Нью-Йорк, где бы так процветало воровство и мошенничество. Даже Дублин в этом смысле уступает Нью-Йорку. Но я деньги сохранил (да их и осталось-то совсем немного), а когда почувствовал, что пришел в себя, купил кусок мыла и порошок от вшей и отправился в ближайшую баню. Денег у меня почти не осталось, но на посещение парикмахера хватило. Мне приходилось выбирать: либо стрижка, либо скромная еда, но я так долго голодал, что решил, смогу потерпеть и еще, – мне было важно явиться в прежний дом Сары в более-менее приличном виде, а не оборванцем, как остальные ирландские иммигранты, только-только вывезенные из Старого Света.

Сара дала мне письмо для брата, и как только я привел себя в божеский вид, то отправился на Пятую авеню на острове Манхэттен.

Окраины Нью-Йорка! Я чувствовал, что глаза у меня раскрываются все шире и шире, потому что все здесь оказалось роскошным – не таким роскошным, как в Дублине, конечно. Не хочу преувеличивать. Но все тут было таким огромным. Да на Вашингтон-сквер могли бы разместиться десять беговых дорожек Леттертурка! А дома! Господи Исусе, какие дворцы! Один за другим стена к стене высились великолепные особняки, все размерами не меньше Кашельмары, а некоторые даже больше. Я пребывал в таком состоянии, что не почувствовал, как у меня сперли кошелек, но это не имело значения, поскольку он был пуст. Я шел и шел, смотрел во все глаза, даже моргать забывал. И повсюду видел величественные экипажи и прекрасных лошадей, и даже тротуары были такие, словно их делали для леди в золотых туфельках. Нет, Нью-Йорк мне никогда не нравился, но, Матерь Божья, будь у меня возможность жить на окраине города, может быть, я бы даже считал, что это прекрасный город. Чарльз Мариотт наверняка верил в это, возвращаясь каждый день в свой сказочный дом на Пятой авеню.

Мне потребовалось целых две минуты, прежде чем я решился пройти в позолоченные ворота, потом через несколько дворов, а потом уже заставил себя позвонить.

– Доброе вам утро, – сказал я дворецкому, чернее и надменнее которого я в жизни не встречал. – Мне нужно увидеть мистера Чарльза Мариотта, пожалуйста.

– Мистера Мариотта нет дома, – ответил дворецкий.

– Если его нет дома, то я подожду. У меня для него письмо от его сестры леди де Салис, жены барона де Салиса из Кашельмары, да защитят ее Дева Мария и все святые.

Мне казалось, что говорил я самым вежливым и уважительным образом, но этим ничего не добился – он мне не поверил. Еще минута – и между нами началось состязание по перекрикиванию, а потом он вопил на слугу, приказывая ему вышвырнуть меня вон. Тут-то и появился Мариотт. Он, разумеется, все это время находился дома. Спустился по лестнице и спросил: «Уитни, что тут происходит, черт возьми?» И когда мне представился случай помахать перед его лицом письмом Сары, он выставил пухлую белую руку, чтобы остановить конверт, мелькающий перед его глазами, и прочесть почерк.

После долгой паузы заявил:

– Спасибо, вижу, что это письмо от моей сестры.

Он вытащил доллар из кармана и протянул его мне, как мог протянуть какому-нибудь нищему с Бауэри-стрит.

– Прошу прощения, ваша честь, – произнес я, изо всех сил смиряя свою гордыню. – Но я друг вашей сестры, а не просто курьер.

Он еще раз посмотрел на меня, а я еще раз – на него.