Спичка обожгла его пальцы. Он тряхнул рукой, погасил ее, чиркнул еще одной, потом зажег другую лампу, поднес ее поближе. Патрик так и оставался недвижим на мне, но Макгоуан с такой яростью отпихнул его, что он скатился на пол. Патрик не возражал. Он уже почти что спал, и, хотя я кричала, умоляла его защитить меня, мои крики не доходили до его ушей.

Никто не слышал. Никто не пришел мне на помощь. А когда Макгоуан беззвучно подошел ко мне, я поняла, что предмет его вожделений сейчас не его партнер по содомии, а я.

Глава 7

1

Когда сознание вернулось ко мне, единственная моя мысль была: настанет день – и я убью его. Я понятия не имела как, или где, или когда, но это не имело значения. Значение имело только то, что когда-нибудь я отомщу Хью Макгоуану, и месть будет такая, что он пожалеет о своем появлении в Кашельмаре, пожалеет, что вошел по длинной петляющей дорожке в наши жизни.

Лампа все еще горела в полутьме; я осталась одна. В комнате царил лютый холод, и меня пробрала дрожь, пока я приходила в себя после пережитого потрясения. Когда же внутри меня вспыхнула ярость, холод отступил. Ярость росла и росла. Вскоре она превратилась в такую громадную злобную силу, что я не понимала даже, как ее контролировать, ее мощь пугала меня; я подумала, что схожу с ума. Но потом поняла, что мой гнев порождает особую силу, которая дает мне возможность оставаться самой собой, ведь если я сойду с ума, то Макгоуан победит. Он отправит меня в сумасшедший дом, и я больше никогда не увижу детей.

Одна только мысль о таком повороте событий привела меня в неистовство. Я тут же приняла решение сохранить рассудок во что бы то ни стало. Я хочу победить, а для этого должна жить.

Я поразмыслила о том, как обмануть Макгоуана.

Он должен верить, что запугал меня окончательно, а значит, я буду играть роль сломленной жертвы так убедительно, чтобы ни капля моего гнева не просачивалась наружу. По отношению к Патрику я могу позволить себе умеренную дозу гнева, это будет вполне естественно в сложившихся обстоятельствах, но по отношению к Макгоуану стану демонстрировать полную покорность. Тогда он решит, что я больше не представляю для него угрозу, а когда уверует в это, я смогу воспользоваться его самоуверенностью и бежать.

Побег будет очень трудным и опасным, в особенности еще и потому, что я не могу бежать без детей. Придется тщательно все продумать. Конечно, Макгоуан должен умереть… но тогда полиция сразу же арестует меня за убийство, а это, как и безумие, будет означать, что я потеряю детей, а это конец всего.

Я проверила себя. Размышляю об убийстве – что это значит? Потрясение, вероятно, на какое-то время лишило меня разума, ведь убийство совершают только безумцы или злодеи, а я сходить с ума не собиралась и на этот счет уже приняла решение. Злодейкой я тоже не была.

Но мне хотелось его убить. Я жаждала мести.

Нет, я не должна сейчас думать об этом. Нужно думать о чем-то одном. Сначала выживание, все мысли о возмездии отложить на потом, когда сбегу из Кашельмары.

В тот день я не выходила из своей комнаты, а когда Патрик прислал мне записку – он хочет поговорить со мной, – отказалась встречаться с ним. Очень хотелось увидеть детей, но они были такие невинные, а я чувствовала себя такой нечистой. Наконец несколько раз приняла ванну. Я принимала ванну тем вечером и на следующее утро, а потом в третий раз после ланча и еще один – перед ужином. Наконец остановилась, чтобы мое поведение не показалось слишком эксцентричным, но, по крайней мере, я нашла наконец в себе силы прийти в детскую, а когда снова увидела детей, то почувствовала себя не только гораздо сильнее, но и исполненной непреклонной решимости сыграть в отложенную игру, которую выбрала для себя.

Я спустилась. Увидела Патрика лицом к лицу. Подавила в себе волну ненависти, которая поднялась при виде его. Это, конечно, потребовало немалых усилий, но я ощущала, как растут во мне силы, подпитываемые яростью, и мощь гнева поражала меня. Вскоре я уже чувствовала себя окрепшей не только умственно, но и физически – мне хватило сил нянчить Джона ночь и день, пока у него была легочная инфекция. Единственное нарушение моего здоровья состояло в отсутствии ежемесячных проявлений, но это, конечно, было всего лишь результатом пережитого мною потрясения.

Макгоуан не появлялся в Кашельмаре. Патрик, если это было возможно, избегал меня, и я в конечном счете вернулась к заведенному порядку, даже подумывала, не возобновить ли мне мои светские визиты, но, когда Патрик запретил мне это, я, лишившись той роли, которую играла, была так потрясена, что согласилась на несколько минут приватного разговора с ним. Запинаясь от неловкости, он напомнил мне о неспокойном мире, в котором мы живем. Он бубнил, а я вспомнила арест Парнелла в предыдущем октябре и официальный запрет Земельной лиги неделю спустя.

– Но то было давно, – заметила я. – Много месяцев назад. Все смуты уже должны были кончиться.