Читаем Барон и рыбы полностью

Оставаясь по-прежнему безутешной по причине собственных неловкости и нетерпеливости, омрачивших те краткие недели, что мне было дозволено принимать Вас в моем доме, прошу Вас принять как скромную память о Вашем пребывании в Шотландии самый дорогой из экземпляров моего маленького собрания. Не пренебрегайте им! Позвольте верить, что Вы простили меня!

Заметки на полях, по слухам, принадлежат перу самого графа Сен-Жермен^{69}.

С совершенным почтением преданная Вам

Александрит Эрмиона д'Э.

Граф Сен-Жермен? Наконец-то имя, которое Симону хоть что-то говорит! Одно из тех странных совпадений, в силу которых вдруг два или три раза подряд встречаешь человека, которого не видел полжизни, или все снова слышишь имена, прежде не слыханные. Даже если потом с этим знакомым больше никогда не встречаешься, придаешь таким встречам особое значение. Во время последнего визита в Фойхтенталь Симон, как всегда после завтрака, перелистывал «Обервельцский курьер». Небольшая по объему, но изысканная газета и на этот раз опубликовала под псевдонимом «Телемах»^{70} один из поэтических опусов, время от времени посылаемых Симоном редактору Задразилу, бывшему однокашнику по Шотландской гимназии^{71}. По такому случаю Симон всякий раз с благодарностью прочитывал газету от корки до корки. В колонке местных новостей «В городе и деревне» он обнаружил заметку о том, что некий граф фон Сен-Жермен, остановившийся в гостинице «У почты», загадочно исчез; жандармское управление, принявшее на хранение его багаж, просит сообщить всех, кто что-либо знает о нем. Поскольку визит иностранного графа был в Обервельце событием из ряда вон выходящим, Симон спросил папу, не знавал ли тот пропавшего, и Август Айбель поведал, качая головой, об очень странной встрече в лесу (он, разумеется, искал там грибы). Неподвижно и прямо стоял граф перед тлеющим костром, от которого шел фиолетовый дым, и бормотал что-то, весьма похожее на заклинания. На вежливое приветствие папы Айбеля граф отвечал несколько рассеянно, но столь же вежливо и, кратко отрекомендовавшись, некоторое время даже сопровождал его.

— Грибы он нюхом чует, — мечтательно заявил ученый. — Просто невероятно. И мы — то есть он — тут же нашли гриб, который мне до настоящего времени еще не удалось определить. Я должен буду сразу назвать его «Boletus Germanicus».

Граф Сен-Жермен! Не тот ли это престидижитатор, что в середине восемнадцатого века водил за нос парижское общество, выдавая себя также то за графа Ракоши, то за графа Мон-Ферран, а потом, по слухам, умер в должности архивариуса ландграфа Гессен-Кассельского? Как бы то ни было, он уже тогда утверждал, что ему от роду две тысячи лет. Обервельцский пастор, неплохо разбиравшийся в таких вещах, упорно отвергал все предположения Симона. Об этом путешественнике ему известно только, что он — благородный расточитель, ибо в минувшее воскресенье опустил в церковную кружку пять гульденов.

А теперь экзальтированная вдовица Маккилли пишет о некоем Сен-Жермене. От волнения трубка Симона погасла.

Когда барон, взглянув на хронометр, удостоверился, что пришел час, в который он в дороге имел обыкновение отходить ко сну, а холодный ночной ветер начал ощутительно забираться под толстые шерстяные куртки, Пепи разложил короткие койки и привинтил их к креслам, так что получились удобные постели. Аэронавты по очереди умылись, почистили зубы и сплюнули в черные глубины за борт гондолы. Барон еще раз проверил настройку диригатора, потом забрался в пуховой спальный мешок, разложенный Пепи на его кровати. Симон тоже лег. Пепи задул по очереди лампы. Горел лишь красный габаритный огонь на носу. Пепи присел рядом с ним и вытянул из кармана старенькие четки. Так высоко он еще никогда не забирался, поэтому побаивался. Но звезды были такими большими, что казалось, Бог где-то поблизости.