Читаем Бархатные коготки полностью

Не выпуская моих рук, она повела меня к одному из кресел и усадила; дилдо все так же торчал у меня под животом, грубый и твердый, как кегля. Я разгадала ее намерения. Обняв меня за голову и широко расставив ноги над моими коленями, она осторожно присела и продолжала садиться и привставать, все быстрее и быстрее. Сначала я держала ее бедра, направляя их, потом снова проникла в разрез ее панталон, другой же рукой крепко обхватила ягодицы. Ртом я приникала попеременно к ее соскам, натыкаясь то на соленую плоть, то на влажную хлопковую ткань рубашки.

Вскоре вздохи дамы перешли в стоны, потом в крики; к ним присоединился и мой голос, потому что служивший ей дилдо доставлял удовольствие и мне — ее движения сопровождались все более крепким и частым нажимом на самую чувствительную часть моего тела. На краткий миг ко мне вернулась способность мыслить и я увидела себя со стороны: в чужом доме, оседланная незнакомкой, с пристегнутым чудовищным инструментом, задыхаюсь от наслаждения и исхожу сладострастным потом. Но тут же меня покинули все мысли, я могла только содрогаться; наслаждение — ее и мое — достигло самого пика и сошло на нет.

Дама поднялась, присела мне на бедро, легонько покачалась, время от времени вздрагивая, и наконец затихла. На лицо мне упали теплой волной ее выбившиеся из прически волосы.

Потом она рассмеялась и вновь задвигалась.

— Ах ты мой чудный шлюшонок! — вздохнула она.

*

Пресыщенные и опустошенные, мы сцепились друг с другом, неуклюже обнимая ногами элегантное кресло с высокой спинкой; время шло, и я задумалась о том, как продолжится эта ночь. Она хотела, чтобы я ее оттрахала, и она это получила — думала я. А теперь она отошлет меня домой. Если посчастливится, я огребу за труды фунт. В конце концов, именно за совереном я и явилась в этот будуар. Но сейчас мне сделалось невыразимо грустно при мысли о расставании с хозяйкой — о том, чтобы вернуть пристегнутую ко мне игрушку и утихомирить игру страстей, вызванную ею и ее владелицей.

Дама подняла голову и, похоже, заметила мою печальную мину.

— Бедное дитя, — проговорила она. — Тебя всегда одолевает печаль после сделанного дела?

Приподняв мой подбородок, она подставила мое лицо под свет лампы, но я отвела ее руку. Фуражка, плотно сидевшая на голове, пока мы отчаянно целовались, теперь упала на пол. Тут же дама снова тронула мое лицо, провела пальцами по напомаженным волосам, потом улыбнулась и вышла в спальню.

— Налей себе вина, — крикнула она. — И раскури мне сигарету, ладно? — Услышав шипенье струи, я поняла, что хозяйка воспользовалась ночным горшком.

Я подошла к зеркалу и всмотрелась. Лицо у меня напоминало цветом алую форму, волосы были взъерошены, губы вспухли. Вспомнив про дилдо, я наклонилась, чтобы его отстегнуть. Он больше не блестел, нижние ремешки размокли от моих собственных обильных выделений, однако, в отличие от джентльменов из Сохо, он не потерял своей непристойной твердости и готовности. На столике у камина лежал платок, и я воспользовалась им, чтобы вытереть сначала дилдо, а потом себя. Раскурила две сигареты, одну оставила тлеть. Налила себе стакан вина и между глотками начала отыскивать в куче одежды на ковре свои чулки, брюки, ботинки.

Дама вернулась и схватила сигарету. Она переоделась в зеленый халат из плотного шелка, ноги ее были босы; я обратила внимание на удлиненные, как у древнегреческих статуй, вторые пальцы. Волосы она расплела, расчесала и заплела в длинную небрежную косу и наконец сняла свои белые лайковые перчатки. Кожа ее рук почти не уступала им белизной.

— Оставь это, — проговорила она, указывая на брюки, перекинутые через мою руку. — Горничная завтра всем займется. — Она перевела взгляд на дилдо и подхватила его за ремешок. — А вот это я уберу.

Я не поверила своим ушам.

— Утром? Вы хотите сказать, чтобы я не уходила?

— Конечно, а как же. — На ее лице выразилось неподдельное удивление. — Тебе что, непременно нужно домой? Тебя кто-то хватится?

Мною вдруг овладело беспечное настроение. Я рассказала, что жительствую у женщины, которая удивится моему отсутствию, но тревожиться не станет. Дама спросила, не ждет ли меня кто-нибудь утром на работу — быть может, владелец прачечной, которую я упоминала? Я засмеялась и замотала головой:

— Никто меня не хватится. Я сама себе хозяйка.

Когда я это произнесла, игрушка у нее в руке перестала раскачиваться.

— Так было вчера. А теперь у тебя есть я…

От этих слов, от того, как они были произнесены, вся моя возня с платком оказалась напрасной: промежность вновь увлажнилась от желания. Я присоединила свои брюки к ее сброшенным юбкам и дополнила кучу своим мундиром. В соседней комнате под откинутым шелковым покрывалом простыни манили белизной и прохладой. Сундук стоял на прежнем месте, загадочно близком к ногам кровати. Часы на каминной полке показывали половину третьего.

*