Читаем Банк полностью

Как-то не залаживалась встреча, много раз представляемая им. Не было прежней близости. Ну хорошо, положим, к нему-то Мельгунов по какой-то неведомой причине охладел много раньше. Но Макс… Сиятельный Макс даже после отъезда, поразившего Мельгунова, все-таки оставался в любимчиках. И тоже не ощущалось прежнего тепла. Он видел, что чувствовал это и Максим. И, привыкший блистать в обстановке обожания, тоже испытывал явную неловкость.

— Недобро, говоришь? — От подзабытого мельгуновского тона оба визитера зябко поежились. Когда на каком-нибудь совещании, конференции или — прежде — парткоме начинал Мельгунов говорить вот так — тихо, будто первое, обманчиво легкое дуновение пришедшей бури, — человека, к которому он обращался, охватывал озноб. Потому что многие — и справедливо — полагали, что пишет академик Мельгунов, что говорить, основательно, но выступает — уничтожающе-блестяще. Потому как из работ своих — точных, лаконичных, выверенных — выжимает он главное, что и составляет суть мельгуновскую, — страстную, обжигающую противников насмешливость.

Забелин нередко сравнивал его с другим, в чем-то очень похожим человеком — Второвым. Но если Второв был испепеляющей, пышущей жаром лавой, то Мельгунов — едчайшей, прожигающей кислотой.

— Недобро! — с нажимом повторил Мельгунов. — Вам для чего мозги даны были? Для чего мы их знаниями годами фаршировали? Чтоб вы себе стойла уютные состроили?! Или все-таки чтоб другим рядом с вами теплее было? Я уж не говорю, что себя как ученых списали, ну да — вычеркнули и забыли. А о тех, кто растил вас, об альма-матер вашей — не о себе, имя Мельгунова, слава богу, не из последних. — Он потряс сухой ладошкой. — О святом говорю — о науке. Вот сидите оба, холеные, друг перед другом кичитесь…

— Юрий Игнатьич, ну поклеп же, — заерничал было Макс, но прервался под повелительным жестом. А Забелин и не возражал — бил Мельгунов по площадям, давно пристрелянным им самим.

— Вот верите, мужики, без кокетства скажу — иной раз кажется, лучше б в восьмидесятых загнулся, когда подъем этот был, эйфория всеобщая. И я ведь, старый дурак, со всеми увлекся. Умер бы тогда — и не видел бы теперь, как все, что десятилетиями… Да столетиями! Не в семнадцатом году, почитай — в семнадцатом веке — начиналось. Чему отдался — и на глазах в ничто. С коллегами западными стараюсь реже видеться. Приглашают. Помочь вот даже предлагают, — кивнул он в сторону пачки писем, сваленных в углу «матерого» письменного стола. — А я не еду. Это они ко мне всю жизнь за наукой ездили. И чтоб я теперь перед ними с протянутой рукой!

— Школа Мельгунова, — ностальгически припомнил Макс.

— То и стыдно. Нет уж той школы. Институт — коробка одна. А внутри — выжиги какие-то куроводят.

— Ну, директор-то института, сколь я знаю, по-прежнему уважаемый Юрий Игнатьевич, — осторожно подправил увлекшегося учителя Забелин.

— Того особо стыжусь. — Мельгунов потянулся к трубке, успокаивая себя, нарочито неспешно принялся набивать ее табаком.

— Юра! Опять шумишь на гостей? А ну, очищайте столик, братцы. — Майя Павловна, увешанная блюдами с закуской, вошла в комнату. — Ребята принесли, — пояснила она на вопрошающий при виде икры и семги взгляд мужа. — Мы-то сегодня не ждали. Сами-то много ли едим?

Забелин поспешно откупорил коньяк, показал его Майе Павловне, и та разудало согласилась:

— Но чуть-чуть. В честь вашего приезда.

— Ну что ж, бывшие коллеги. — Юрий Игнатьевич, отложив нераскуренную трубку, поднялся. — Не скрою — радостно мне вас видеть. Горько — тому есть причины, но и радостно. Вы ведь из лучших. Посбегали, правда, отряхнули прах, так сказать…

— Юра!

— Да нет. Я без камня за пазухой. И не в вас это. Жизнь эту скотскую признать не могу.

— Юра!

— И не признаю! Ну, за встречу так за встречу.

Едва выпив, Максим выхватил бутылку из-под локтя Забелина и моментально разлил.

— Между первой и второй перерывчик небольшой, — объявил он свое излюбленное. — Да и расслабиться чуток не мешает.

Они и расслабились. Полчаса спустя умиленная Майя Павловна, приобняв захмелевшего мужа, вместе с остальными слушала эмигрантскую эпопею парившего над столом Макса.

— Стало быть, без семьи вернулся, — подвел итог услышанному Мельгунов. — Надолго? Или попатриотствовать чуток?

— Может, и вовсе навечно. Я тут, Юрий Игнатьевич, в Эмиратах был, в пустыне на сафари. Там такие есть верблюжьи яблоки. Яблоко ветром вырвет и мотает — мотает по пустыне. Так вот надо ли ему за это пенять? — И Максим потянулся к недопитой рюмке.

— И то правда, — вступилась Майя Павловна. — Чего ты, Юрий Игнатьич, парня-то травишь? Разве он виноват, что так живем? И так вон чуть с самолета — и к тебе.

Она натолкнулась на насупившийся взгляд мужа, деланно всполошилась:

— Совсем забыла чайник поставить. Розетка, правда, барахлит.

— Юрий Игнатьевич, вы нас уж очень-то мордой по столу не возите. — Макс дождался, когда Майя Павловна выйдет. — Хоть мы и свиньи, но вашего скотного двора. Не чужого.