Читаем Банджо полностью

- Ладно. Но помни, будешь наступать мне на мозоли - наживешь себе головную боль. Но такую, которую не лечат, - сказал Мориарти. - Я просто выполняю то, что мне поручают. Старый Фитцджеральд беспокоился насчет сумки.

- Я сам доставлю ее, - повторил Гэс.

- Ладно. - Мориарти презрительно взглянул в сторону Бесси. - Тогда все улажено. Но послушай моего совета, Гилпин, сматывался бы ты лучше из этого города. Ты ведешь себя не по правилам, которые здесь приняты, и тебе обязательно рога обломают. А я помогу доламывать.

- Знаешь что? Иди лови свой хвост, - сказал Гэс. - Давай, топай отсюда. Мне твое хрюкало уже надоело.

- Ладно, ладно. - Полицейский скабрезно улыбнулся, обнажив большие зубы, желтые как у мула. - Если ты думаешь поиграть в домашний уют с этой черножопой - дело твое, но смотри, потом сам будешь раскаиваться.

Когда Мориарти ушел и дверь за ним закрылась, Гэс шагнул к неподвижно стоявшей Бесси - высокой, отрешенной.

- Бесси, мне Джим говорил, что у него есть сестра, что у сестры дела идут не очень хорошо, но я и вообразить не мог, что его сестра такой человек как ты.

- А Джим мне рассказывал, что у него есть друг, который тоже вляпался в неприятности, - сказала Бесси своим хрипловатым, тихим голосом. - Он словно знал, что мы подходим друг для друга, как рука и перчатка. Но не знал, как же устроить нам встречу. И вот устроил, наконец...

- Устроил...

Гэс посмотрел в сторону дивана, на котором лежал Джим, потом перевел взгляд на Бесси. Глядя на великолепие ее тела - желтый халатик лишь подчеркивал ее бедра и грудь, ее длинную шею, - на красоту ее лица, с его отрешенным выражением, Гэс вдруг почувствовал, что ему стало тяжело дышать, в горле образовался комок. Бесси напоминала прекрасную статую, изваянную из светло-коричневого камня.

- А ты знаешь, ведь Мориарти был прав. Я просто черномазая шлюха, и ты можешь купить меня за доллар.

- Ты с ума сошла! - закричал Гэс, неожиданно охваченный гневом. - Ты очень красивая, и ты... ты... больше никогда ничем таким заниматься не будешь!

- Знаешь, говорят так: то, что хоть один раз продашь, уже все равно продано. - Бесси печально улыбнулась.

- Ты ошибаешься, и я докажу тебе, что ты не права!

- Наверное, у тебя еще сохранилось то, что называют совестью, сказала она тихо. - Но... все равно, давай, Гэс, ведь ты не пожалеешь доллар на хорошее дело?

- Ты права, не пожалею, - ответил он, чувствуя, как гнев захлестывает его, отнимая способность ясно мыслить. - Если для этого нужны деньги, то у меня кое-что найдется.

Он вытащил из кармана какую-то купюру и, не посмотрев, сунул ее в руку Бесси. Сорвал с нее халатик. Боже! Она прекрасна как Суламифь!

- Я негритянка, - сказала она, продолжая стоять без движения; ее тело сияло как древнее золото. - Я негритянка, но я хороша собой.

На ее грудях, словно вырезанных резцом гениального скульптора, играли приглушенные отблески света; изгибы ее тела, казалось, были слеплены самим Творцом для услаждения Его Божественного взора; ее бедра были округлы, но без крутых линий; пятнышки света цеплялись в мягких волосках над холмиком любви; длинные, стройные ноги обладали своим особым ритмом линий; цвет кожи говорил о любви и о теле, полном жизни; запах лавандового мыла смешивался с легким запахом духов; ее лицо сохраняло свое величественное, царственное выражение; ее руки медленно поднялись, чтобы обнять его... Гэса сжигали ярость, страсть, безумный гнев - ему казалось, что он, как и другие до него, бесчестит невинность. И единственный способ спастись от разрушающего воздействия этих бурлящих чувств - это вогнать свой собственный клин в запятнанную невинность, отдать себя полностью, отдать все свое дыхание, каждую частичку тела, все, что накопилось в поколениях его предков с древнейших времен, всю нежность и страсть, которые были воспеты еще Соломоном, - а если этого будет мало, то позаимствовать и у будущего. Отдать и самому раствориться, излить все свои силы, исчерпаться до конца, до последней молекулы, отдаться зову крови, зову всего того, что было в истории и до истории и что записалось в его клетках, требуя продолжения жизни. Он хотел отдать запредельному свой самый ценный и неотторжимый дар, исполнить обязательство, сделать эти мгновения столь же прекрасными, сколь прекрасным было тело, сотворенное Богом, в которое он проникал. И слова, которые бессознательно срывались с его губ, когда он рвался раствориться в ней без остатка, прильнуть к ней еще ближе, чем это вообще было возможно, оказались библейскими:

- Да лобзает он меня лобзанием уст своих... Ласки твои лучше вина... Влеки меня... черна я, но красива... не смотри на меня, что я смугла... ты прекраснейшая из женщин... прекрасны ланиты твои... О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна... как лента алая губы твои, и уста твои любезны... пленила ты сердце мое... о, как прекрасны ноги твои... округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника... груди твои виноградные гроздья... положи меня как печать на сердце твое, как перстень на руку твою: ибо крепка как смерть любовь...2