Читаем Банджо полностью

Отец пожал руку - при этом у него был такой вид, будто он прикасается к мертвой земле - и сказал:

- Ну, я так полагаю, что война - это вовсе не развлечение.

Лу, обнажив испорченные зубы, изобразил на лице кривую улыбку. И заговорил, сипя и задыхаясь:

- Да, вы правы, отец. Вы изрекли истину. Но если вы полагаете, что я выгляжу неважно, то что бы вы сказали, увидев некоторых других!

Никто не рассмеялся.

- Давайте поможем ему сесть в повозку, - быстро сказал Гэс, не давая остальным задавать вопросы, которые уже были готовы сорваться у них с губ. - Лу долго ехал, он, наверное, устал.

- Я думал остановится в гостинице... - начал было Лютер.

- Нет, нет, ни за что, - проговорила мать, обретя, наконец, дар речи и почувствовав, что, как ни мало в этом человеке осталось от прежнего Лу, перед ней ее сын. - Мы все приготовили к твоему приезду. А в город ты можешь поехать, когда тебе захочется.

- А как ты считаешь, Гэс? - спросил Лу.

- Я считаю, что тебе лучше поехать домой... пока это возможно.

Лу взглянул на отца.

- Ладно, как говорят, попытка - не пытка.

Поддерживаемый Гэсом, Лу в сопровождении всех остальных заковылял к старой неизменной повозке: лошади, правда, были уже другие. Лу напустил на себя небрежно-развязный вид и старался держаться ровно.

- А я уж думал, у вас автомобиль, - сказал Лу, обращаясь к отцу.

- От лошадей толку больше. Дают приплод, - ответил отец.

- Так точно, сэр. - Лу кивнул. - Конечно, конечно.

Дональд Додж незаметно исчез, отправившись в свою биллиардную. Гроувер Дарби с важным видом ушел в полицейский участок; Бенни и Моди и их темноволосый двухлетний сын укатили в своей новой коляске с откидным верхом. Прозвучал печальный гудок паровоза, словно сопереживавшего тем, кто пришел встречать Лютера.

Лютер закурил и, закрыв глаза, тут же устало погрузился в забытье. Но отец все время будил его, показывая все те новые фермы, что приобрел.

- Да, вы не сидели, сложа руки, - признал Лу.

- А в этом деле особенно и напрягаться не надо, - сказал отец; в нем не чувствовалось гордости за сделанные обширные приобретения. - Все идет само по себе, природа сама все приумножает.

- А кто же работает на земле?

- Здесь есть несколько лопухов с семействами, они хотят зацепиться и осесть. Ничего у них не получится! Но пока работают на нас. Эти уедут найдутся другие.

- А на каких условиях они работают?

- Урожай делим пополам - половину мне, половину им. И я снабжаю их зерном.

- Насколько я знаю, цена на пшеницу сейчас очень высокая.

- Теперь, после войны, будет еще выше. Там, за границей, разруха, люди ходят голодные. А где брать им пшеницу? Только у нас. - Ну, раз так - вы уже богатый человек.

- Ссуды банк дает под страшные проценты.

- Оплачивайте их из тех денег, что получаете за сдачу в наем земли!

- Денег ни у кого нет.

Лу задыхался, кашлял, дышал с присвистом, хрипел; от его прежней веселости ничего не осталось.

- Может, если б ты не курил эту гадость, вылечился бы от кашля.

- У меня кашель не от курения.

- А от чего же тогда?

- Немножко газом потравило.

- Надо было противогаз носить!

Лу зашелся смехом, но тут же захрипел, лицо посинело, глаз закатился, губы скривились. Наконец ему удалось выдавить из себя пару слов:

- В противогазе нечем дышать.

Отец терпеть не мог, когда над ним потешаются, да еще при этом смеются. Он дернул за вожжи, притормаживая лошадей. Пара мощных, гривастых лошадей в яблоках попыталась дернуться в стороны, но отец отменно знал их повадки и заставлял их делать то, что ему нужно было - будто в свое удовольствие играл на скрипочке.

Мать решила разместить Лу в большой комнате на первом этаже, чтобы ему не приходилось взбираться по лестнице на второй, в свою старую комнату. А чтобы Лу не стряхивал пепел со своих сигарет на пол, она по всей комнате расставила фарфоровые блюдца, даже на пианино и низеньких деревянных подставочках. Фотографию в рамочке, на которой сын был изображен в новой форме, высокий, с расправленными плечами, гордо улыбающийся, она спрятала на дно сундука.

Отец, Мартин и Гэс каждый день занимались все той же работой, которую выполняли всю свою сознательную жизнь: доили коров, кормили свиней и лошадей, чистили хлев и коров; женщины занимались курами, приготовлением еды и уборкой в доме.

Лу делать ничего не мог: он просто сидел или у себя в комнате, или на кухне, или на крыльце.

Между Лу и всеми остальными встала невидимая стена - они работали, а он - нет. И как бы они ни старались, стену эту разрушить не удавалось. Когда во время еды все собирались за столом, говорить было не о чем, кроме того, как обсуждать, что делали до еды и что будут делать после. А просить Лу рассказывать о войне они не решались - он рассказывал что-то лишь тогда, когда у него было соответствующее настроение, что случалось очень редко.

Большую часть дня отец проводил в переездах между своими фермами; он следил за тем, чтобы земля обрабатывалась только так, как хотелось ему, и не иначе. Мартин занимался главной фермой, где стоял их дом, а Гэс чинил ветряные мельницы, косилки, повозки, культиваторы, сеялки и, конечно, делал все остальное.