Читаем Бальмонт полностью

Бальмонт

Наталья Александровна Молчанова , Павел Вячеславович Куприяновский

Здесь гулкий Париж и повторны погудки,Хотя и на новый, но ве́домый лад. А там на черте бочагов — незабудки, И в чаще — давнишний алкаемый клад.Здесь вихри и рокоты слова и славы,Но душами правит летучая мышь. Там в пряном цветенье болотные травы, Безбрежное поле, бездонная тишь.Здесь вежливо-холодны к бесу и к Богу,И путь по земным направляют звездам. Молю Тебя, Вышний, построй мне дорогу, Чтоб быть мне хоть мертвым в желаемом там.

В 1900-е годы Бальмонт сотворил миф о себе — «стихийном гении», «избранном, мудром, посвященном». В новой книге по-прежнему пробивается мотив избранничества — в стихотворениях «Семизвездие», «Водоворот», «Судьба» («Судьба дала мне, в бурях страсти, / Вскричать, шепнуть, пропеть: „Люблю!“ / Но я, на зыби сопричастий, / Брал ветер кормчим к кораблю…»). И вместе с тем у вечного «огнепоклонника», «многобожника» — «И не знаю, дойду ли до Бога» («Одной») — появились новые черты:

Я русский, я русый, я рыжий.Под солнцем рожден и возрос.Не ночью. Не веришь? Гляди жеВ волну золотистых волос.Я рыжий, я русый, я русский.Я знаю и мудрость и бред.Иду я — тропинкою узкой,Приду — как широкий рассвет.

(Я русский)

Здесь прежде всего останавливает внимание неожиданный для Бальмонта образ: «Иду я — тропинкою узкой…», невольно отсылающий к словам Христовым: «…тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф. 7, 14). И может показаться, что поэт «находит их». Однако мотив избранничества вновь берет верх, и в стихотворении «Я» разговор с «Вышним» идет уже на ином языке: «Пребудь лобзаемой, Господь, рука твоя, / Дозволь мне полностью пройти твой мир безбрежный».

Бальмонт снова (после поэмы «Белый Лебедь» из книги «Хоровод времен») пытается воспроизвести в «Поэме о России» свою «родословную», в которой элементы автобиографизма причудливо переплетаются с мифотворчеством. Так, в стихотворении «К казакам», обнаружив общие корни с «властителями вольных степей», Бальмонт с гордостью восклицает:

Бесстрашным был ратником, смелый,Мой прадед, херсонец, Балмут.

Однако в другом стихотворении «Морской сказ» (с посвящением «Людасу Гире и всем друзьям в Литве») Бальмонт называет своим предком неведомого прибалтийца Вельмуда:

Молился предок мой! И к Утренней ЗвездеНе он ли песнь пропел, под именем Вельмуда…

И наконец, в венке сонетов «Имя-знаменье» ведет свою родословную от мифических пращуров: «Баал и Бэл был пламень Вавилона… <…>/ А Монту — бог Луны, бог нежных чар… <…> / Бальмунгом звался светлый меч Зигфрида…»

Лучшие автобиографические стихи в книге «В раздвинутой дали» навеяны воспоминаниями детства, мифотворчество в них отступает на второй план, поэт отдает дань любви и благодарности родителям. В стихотворении «Мать» радостно отмечает общие черты:

Птицебыстрая, как я,И еще быстрее,В ней был вспевный звон ручьяИ всегда затея.…………………………Утром, чуть в лугах светло,Мне еще так спится,А она, вскочив в седло,На коне умчится. …………………………Сонной грезой счастье длю,Чуть дрожат ресницы.«Ах, как маму я люблю,Сад наш — сад жар-птицы!»

К отцу обращается с естественными для зрелого, помудревшего человека словами сожаления и покаяния («Отец»):

О, мой единственный, в лесных возросший чащах,До белой старости, всех дней испив фиал,Средь проклинающих, среди всегда кричащих,Ни на кого лишь ты ни разу не кричал.……………………………И я горю сейчас тоской неутолимой,Как брошенный моряк тоской по кораблю,Что не успел я в днях, единственный, любимый,Сказать тебе, отец, как я тебя люблю.

В процитированных строках можно найти прямые переклички с бальмонтовским мемуарным очерком «На заре» (1929).

Перейти на страницу: